Взято из жизни. - Социально близкий.

 

                                                      С о ц и а л ь н о    б л и з  к и й . 

 

       В  кабинет  к  следователю  ввели  очень  молодого, щуплого  на  вид   человечка  маленького  роста. Одет  он  был  франтовато, по  последнему  слову столичной  моды, но  совсем  не  по  сезону. За окном  был  январь  и  его  короткое  демисезонное  пальто, тонкие  брюки, клетчатая  кепка  и  летние  холодные   штиблеты  на   тонкой   подошве  никак  не  соответствовали  этому  морозному  месяцу  года.

       Поздоровавшись  для  приличия, молодой   человек   блеснул  своим  передним   золотым   зубом   и следователю   сразу   стало  понятно, кто  перед  ним  стоит. В  голове  у  него  в  тот  момент  сразу  прозвучали  слова  одной  известной  блатной  песенки: «Эй, Жора, подержи  мой  макинтош».

      - Предупреждаю  сразу, что  вранья  не  потерплю. -  вместо  приветствия зло  произнёс  следователь.

      - Я  и  не  собираюсь  ничего  врать. Что  Вы, гражданин   начальник? Зачем  же  я  буду  Вам  врать?

      - Хватит  болтать! Я  вашего  брата  хорошо  знаю!

      - У  меня, честное  слово, нет  брата.

      - Молчать!

      - Хорошо-хорошо. Буду  молчать, если  Вы  хотите.

      - Послушай  ты, сволочь, когда   вся  страна   живёт  как  единый  боевой  организм, когда   наш  народ  под  руководством  великой  партии  большевиков  и  лично  самого  товарища  Сталина, вооружённый  гениальным  учением   Маркса – Энгельса – Ленина   ведёт  победоносное   строительство  светлого  будущего, когда  у  нас  возводятся  новые  города,  крупнейшие  в  мире   заводы   и электростанции, когда   принято   решение   о   повсеместной  коллективизации  деревни, такие  как  ты  и  тебе  подобные  клопы, забились  в   щели   буржуазного   прошлого  и   воняют  оттуда  своим  уголовным  мещанством. Для   чего   вы   все   такие   нужны? Почему  вы   лезете  в  чужой  карман? Чего  вам  сейчас  не  хватает? У  нас  в  стране  сейчас  созданы  все условия   для   полного   расцвета   человеческой  личности, но  вам  этого  не надо. Вам  нужны  рестораны, карты, девочки, «малины»,  чтоб  водка   рекой  лилась  и  чтобы   постоянно   жить  за   чужой   счёт. Но  мы  умеем  перевоспитывать. Поверь  мне! Поедешь  туда, куда  Макар  телят  не  гонял  и  это  я  тебе  гарантирую.

      - А  что  я  такого  сделал, гражданин  начальник?

      - Чего  ты  сделал? И  тебе  ещё  не  стыдно  спрашивать? Тебя  сюда  привела  целая  толпа  с  базара, и  ты  не  знаешь  за  что?

      - Не  знаю, честное  слово!

      - У  нас  свидетелей  миллион  и  ты  ещё  отнекиваешься? Тебя  даже  побили  и  правильно  сделали. Будь  моя  воля, я  бы  таких  как  ты  сразу  убивал, но  наша  партия, товарищ  Сталин  и  народ   слишком  к  Вам  добры  и  ещё  надеются  из  вас  сделать  достойных  членов  общества.

      - Гражданин  начальник, я  ни  в  чём   не  виноват. Люди  ошиблись. Они не  того  схватили, честное  слово!

      - Ну, что   ты   мне   тут   заливаешь? Я  и  не   таких  видел. Вашего  брата  за  руку  схватишь, а  на  следствии  он  всё  отрицает. Недавно  Колька  Понт  передо  мной  сидел. Он  человека   топором  убил  и  сделал  это  средь   бела  дня  и   при  свидетелях, а   мне   всеми   богами   клялся   и   здоровьем  своей  родной   матери, что  никого  никогда  не  убивал  и  что  за  всю  свою  жизнь  мухи  не  обидел. Так  что  ты  тут  не  первый  такой. Год  назад  это  было.

      - А  где  он  сейчас?

      - Там, где  ему  положено!

      - А  всё  же?

      - Убит  при  попытке  к  бегству.

       Колька   Понт   действительно  был  убит  ровно  год  назад. Это  был  человек   лет   сорока  от  роду, который   вёл  бродячий  образ   жизни, «гастролируя»  из  одного  населённого  пункта  в  другой. Убийство, в  котором  его обвиняли, было  на  самом  деле  совершено  им   самим  в  присутствии  многочисленных  свидетелей. Не  добившись  от  него  нужных  показаний  и  заранее  зная, что  Кольку   ждёт   расстрел, было  принято  решение  конвоировать  его  в  центр, для  чего  была   выделены   подвода и два  милиционера. Отъехав  от  города  примерно   на  семь   вёрст, один  из  охранников  сказал  другому:

       - Холодно  сегодня. Морозно.

       - Нам-то  ещё  ничего. – ответил  другой   кутаясь  в   тулуп  и  глядя  на

связанного  Кольку. 

       - Эй, ты, дурья  башка? Покурить  хочешь? Как  тебя? Колька?

       - Не  откажусь. – послышалось  в  ответ.

       - Замёрз?

       - Есть  маленько.

       - Нам  ещё  долго  ехать. Как  бы  ты  вообще  у  нас  не  замёрз. На, кури!

       - Благодарствую. – затягиваясь  вымолвил  Колька  дрожащими  губами.

       - А   ты   пробегись   маленько, а   то  совсем  замёрзнешь. Разрешаем. Ты  тут   от   нас   никуда   не   убежишь. «Степь, да   степь   кругом»   и  снега  по  пояс. Никуда  ты  от  нас  не  денешься! Впереди беги, чтобы  мы  тебя  видели.

       Колька   потихоньку   побежал   перед   повозкой   и   вдруг  за  приятным  уху  скрипом  саней  и  дыханием  лошади, он  услышал  гром. На  мгновение его удивили  раздавшееся  испуганное  ржание  старой  лошади  и  непонятно, откуда   взявшаяся   резкая  боль  между  лопаток. Падая  в  снег, он  уже  всё понял  и  даже   понял   то, что  не  мог  понять  раньше, когда  при  нём  заходила  речь  об  этапировании  его  в  какой-то  «центр»? Он  тогда  не понимал,  зачем   его  нужно   куда-то   возить, если   следствию  всё  понятно  и  судить  его  могут, хоть завтра, в  этом   же  самом   городе? Падая, он  обернулся   и увидел   тонкую   струйку   сизого   дыма, выходящую   из  направленного  на  него  ствола  старенькой  трёхлинейки.

      - Нечего  этого  гнуса  жалеть! – сказал  один  милиционер  другому.

      - Туда  и  дорога! Он-то  сам  хорошего   человека  грохнул, и  каяться  не хочет. Так  и  не  признался, падла! А  у  того  пятеро  детей  осталось  и   жена  больная. За  что  он   убил   Краюхина? За  то, что   Краюхин, родственник мой, двоюродный брат по матери первым  за ним  побежал.

       Дело  было  так. Совершив  мелкую  кражу, Колька  удирал  от  преследователей   и  забежал   в  один  из  дворов, где  тут  же  понял, что  попал  в  тупик. Посередине  двора  он  увидел  чурбак  с  воткнутым  в  него  топором  и валявшейся   рядом  наколотой  поленицей  дров. Схватив  топор, Колька  попытался  найти  удобное  для  себя  место, чтобы  спрятаться, но  в  это  время во  двор  вбежал   Краюхин, который   увидел  его  и   тут  же  заорал  на  всю   улицу: «Он  здесь!» От  обиды   и   злобы  Колька   ударил  его  изо  всех  сил  по  голове, и  в  это  время  во  двор  вбежала  толпа.

      - Убью! – размахивая  окровавленным  топором, понёсся   на  людей   вор, но  больше  он   никого  не убил. Кто-то  кинулся   ему  под   ноги   и  вскоре  он  был  схвачен, избит, связан  и  доставлен  в милицию.

       Загружая  мёртвое  тело  застреленного «при  попытке  к бегству» Кольки Понта   в   сани, более   старший,  по   возрасту,  милиционер   сказал   своему     товарищу:

      - Однако, если  подумать, то  плохо  прожил  свою  жизнь  этот  Понт. Чего  хорошего  он  видел?

      - А  для  чего  бы  он  дальше  жил? Чтобы  воровать  и  убивать?

      - Я  не  о  том.

      - Чего  ты  оправдываешься?  Правильно  всё   сделал! Убил   убийцу. Так  ему  и  надо! Будь  на  твоём   месте  этот  самый  Колька  Понт, он   бы  даже глазом   не   моргнул, а   ты  тут   распинаешься. Таракана  ты  раздавил, а   не  человека.

      - Это  конечно  верно, но  как-то  не  того? Вот   когда   я   в   Красной  армии  воевал, то  по  людям, как  по  мишеням  стрелял  и  даже  один  раз  мне расстреливать  пришлось. Попал  я  в  расстрельную  команду. Поставили  перед   нами   девять   молоденьких  офицеров. Они   перед  нами  стоят  и  в  ус  не дуют, переговариваются, смеются   и  поплёвывают  в  нашу  сторону. Передо  мной   стоял  самый  наглый  из  них, который   больше  всех  над  нами издевался, и  все  они  показывали  своё  превосходство  над  нами, над  рабочими  и  крестьянами. А  я  тогда  подумал: «Кто  Вас, сучий  вы  потрох, кормил? Кто  предков  ваших  кормил?  Разве  не  мы?» Я  после   долго  жалел  о тех  расстрелянных, потому  что  молоды  они  были  и   в  жизни  плохо  разбирались. Не  знали  многого. Но  я  в  то  время  ненавидел  их.

      - Ну   и   хорошо, что   расстрелял! Чем   бы  они  сейчас  занимались? Так  бы  и  оставались  врагами  трудового  народа. Как  волка  не  корми … .

      - Волк – это  волк, а  они – люди! Их  матери  рожали. Их  любили, кормили, учили, воспитывали   долгие   годы, а  я   эту   жизнь   в   один  миг  одной  пулей   оборвал   и   сделал  из  цветущего  молодого  человека  холодный  синий  труп. Я  сейчас  не  про  Кольку  Понта  говорю, а  про  тех  офицеров.

      - Нет, Макарыч! Не  жалей  белогвардейцев! Убивал  ты  их  и  правильно  делал!

      - Может  и  правильно, но  лучше  бы  это  делал  не  я.

      - Подожди, Макарыч! А  где  твоя  партийная  закалка? Где  твоя  классовая  ненависть  к  врагу? Нашу  страну  окружили  со  всех  сторон  враги, которые  хотят  нас  уничтожить, и  только  наш  народ, ведомый  к  победе  мировой   революции   нашим   пролетарским  вождём, товарищем  Сталиным  и нашей   партией   всеми   силами  пытаются  сохранить  завоевание  Великого Октября. Ты   посмотри   на немцев? Они  в  девятнадцатом  году  тоже  сделали   революцию  и  что? Где  их  революция? Где  Роза  Люксембург, Клара Цеткин  и  другие? Где  они? Их  нет! Потому  что  либеральничали  много  и врагов народа  по  головке   гладили, вместо   того, чтобы   в  расход  их  пускать.

      - Всё  у  тебя  просто. «В  расход». А  свои  дети  у  тебя  есть? Нет! А  вот  когда  они  у  тебя  появятся, то  ты  по  другому  заговоришь!

      - Мои  дети  такими  не  будут. Они  будут  воспитаны  как  все  советские  дети  под  руководством  гегемонии  пролетариата  без  слезливого  догматизма  прежних  эпох  и  периодов  в  истории  Человечества.

      - Ты  хороший  комсомолец, как  я  посмотрю.

      - Я  в  милицию  по  комсомольской   путёвке  попал. В  партию  хочу, но пока чувствую, что  сыроват  я  для  партии. Сам  это  чувствую.

      - А  в  милиции  хотел  служить?

      - Нет! Даже   никогда   не   думал  об  этом. Я   лётчиком  хотел  быть  или

танкистом.

      - Так  лётчиком  или  танкистом?

      - Мне  лишь  бы  Родину  от  капиталистов  защищать.

      - Здесь   тоже   надо   Родину   защищать. Хотя  бы  от  таких,  как  Колька  Понт.

      - Это  понятно.

       Приехав  обратно, Макарыч  доложил  о  случившемся   неудачном  побеге  из-под  стражи  начальнику  милиции, который  отнёсся  к  этому  спокойно  и  подписав  несколько, заранее   подготовленных   по  этому  поводу  документов, пошёл  домой.

       Но  вернёмся  в  кабинет, где  перед  следователем  сидел  маленький  молодой  человек  с  золотой  «фиксой»  на  верхнем  переднем  зубе.

      - Ну, так  будем  правду  говорить  или  врать? Молчать! Я  буду  задавать вопросы, а  ты  будешь  на  них  отвечать. Понял?

      - Понял, гражд ...  начальник.

      - Отвечать  будешь  честно  и  кратко. Понял!?

       Следователь   тоже  был   молод  и  если   сказать   честно, то  он  ещё   не  был  настоящим   следователем. С  недавнего   времени  его  поставили  всего  лишь  стажёром  на  эту  должность   и  то  дело, которое  ему  поручили  вести   самостоятельно  было  совсем   простеньким  и  ни  для  кого, кроме  него самого   никакого   интереса   не   представляло. Стоит  отметить, что  Колька Понт  никогда не   сидел  перед  ним  на  допросе, но  он  его  видел  и  хорошо   помнил, потому  что  ровно год   назад  именно  он   вместе  с  Макарычем  этапировал  того  в  некий  «центр». 

      - Назови   свою   фамилию,  имя,  отчество, год  и  место  рождения, но  не  ври!

      - Если  говорить  честно, то  я  знаю  только  своё  имя.

      - А  остальное?

      - Остальное,  не  знаю?

      - Как  же  так? Врёшь, наверно? Мы  же  договорились  не  врать.

      - Я  не  вру! Не  знаю! Когда  мне  было  года  три  или  четыре, то на  наш  городок   петлюровцы  напали  и  устроили  погром. Всех  моих  родных  убили.

      - Петлюровцы? Значит  ты  из  Украины? Еврей?

      - Не  знаю? Наверно?

      - А  как  тебя  тогда  звали?

      - Родители  Мовшой  звали, а  как  я  по  фамилии, по  отчеству  и  как  назывался  тот  городок, я  не  знаю? Помню  ещё, что  отец  у   меня  по  железу работал, в  кузнеце.

      - Кузнецом  был? Петлюровцы? Это  меняет   дело, брат. – удивлённо  выговаривал  стажёр, резко  изменив  своё  отношение  к  подследственному.

      - Мать  у  меня   была, отец   был, сёстры   были, брат  был, дедушка  был, две  бабушки  были, тётки  были. Их  всех  убили.

      - А  дальше?

      - Потом   меня   хотели   в  Польшу  вывезти, а  потом  ещё  куда-то, но  не вывезли. Говорили, что  в  Южную  Африку. Кого-то  вывезли, а  меня  нет.

      - Почему?

      - Не  знаю? Я  маленьким  тогда  был. Не  помню? Потом   по  стране  болтался. В  одной  деревне  меня  мужик  какой-то  хотел  съесть?

      - Съесть?

      - Да, съесть, но  я  убежал. Долго  по  лесу  скитался.

      - А  где  это  было? В  каком  году?

      - В  двадцать  втором, где-то  на  Волге. Мне  тогда  уже  лет  восемь  было. Я  не  знаю  названия  той  деревни, и  не  знал  никогда.

      - Голодающее  Поволжье, наверно? А  дальше?

      - Потом  с  ребятами  до  Питера  на  поездах  добирались. Долго  ехали.

      - А  где  сейчас  эти  ребята?

      - Четверо  нас  было. Каменя  в  Питере  кто-то  из  блатных  променял  на какую-то  вещь. Он   из  нас  самым  старшим  был. Сашку  в  карты  проиграли  и  зарезали, Юрёнка ослепили ножом и продали нищим, а   нас   с  Донжиком   после   облавы  в  детский  дом  определили, но  я  не  смог  там  долго  прожить. Я  бы  там  с  голода  умер  или  от тифа, или   могли  убить  те, кто  нас  был  старше  возрастом. У  них  у  каждого   револьверы   были. Это   только   название   такое   красивое   «детский  дом», а  на  самом  деле  это  совсем  не  детский  дом. Не  дай  Бог  кому  попасть  в  такой  детский  дом!

      - А  что  с  Донжиком  стало? Что  дальше  было?

      - Дальше  у  Донжика  не  было. Его  финкой  пырнули  в  сердце.

      - Где?

      - В  детском  доме. Лёха  Шальной  его  зарезал. Просто  так, чтоб  себя показать.

      - А  ты?

      - Я  оттуда  сбежал. Форточником  был  сначала. Меня   Жиган  в  форточку  просовывал, а я  ему  потом  дверь открывал. Грабили  квартиру  и  уходили. Я  тогда  сытно  зажил  и  опять  попал  под  облаву. Три  года  в  интернате  был. В  школе  там   учился. Учиться  я  любил, но  бежать  и  оттуда  мне тоже  пришлось. Поцапался  я  там  с  одним, а  у  него  с  головой  не  всё  в порядке  было. С  виду  он  нормальный, а   за  ним  несколько  убийств  числилось. Он  мне  сказал, что  никогда  никого   не  прощал  и что  убъёт меня. А убивал он по ночам. Говорил, что бес в нём живёт и бес его заставляет убивать только  по ночам. Подойдёт ночью ко спящему и заточкой пробивает голову от уха и до уха.  Злопамятная  сволочь.

      - А  дальше?

      - К  своим  подался. По  карманам  лазить  начал, чемоданы  на  вокзалах тырить, чужие  квартиры  чистить. Всего  и  не  упомнишь.

       В  это  время  в  кабинет  зашёл  начальник  милиции. Стажёр  резко  поднялся  со  стула, а  точнее, вскочил  и  начал  чётко  докладывать  ему:

      - Стажёр  Пискунов. Занимаюсь  следствием  по  поводу  задержанного  в краже  гражданина … .

      - Какого  гражданина? – спросил  начальник, глядя  на  щуплого  Мовшу, который  тоже  стоял  перед  ним, как  и  следователь  по  стойке  «смирно».

      - А  вот  этого? – смутился  стажёр, не  имея  возможности  назвать  фамилию  своего  подследственного.

      - Сколько  времени  идёт  допрос? – спросил  начальник.

      - Минут  двадцать.

      - Получается, что  за   двадцать   минут  Вы  даже  не  сумели   узнать   его

фамилию? Так  что  ли?

      - Так  точно! Но  у  него  нет  фамилии.

      - У  них  у   всех  нет  фамилии  и  они  всегда  ни  в чём  не  виновны. Я это  хорошо  знаю.

      - Гражданин  начальник, разрешите  прояснить? – предложил  Мовша.

      - Ну, попробуй?

      - Гражданин  следователь  перед  началом  допроса  потребовали  от  меня  честности  и  я  пообещал  ему, что  врать не  буду. С  этого  всё  и  началось.

       Далее  Мовша   вкратце   повторил  свой  рассказ. Выслушав  его, начальник  милиции  усмехнулся, и  сказал:

      - Красивая  легенда. Значит, фамилии  у тебя  нет? Ну, а  как  же детский дом, интернат? Под  какой  фамилией  ты  там  числился?

      - Там  я  под  вымышленной  фамилией  числился.

      - Под  какой? Мы, ведь, всё  проверим.

      - Плохая  у  меня  там  была  фамилия. Мне  её  по  прозвищу  моему   тогда  присвоили.

      - А  прозвище  какое  было?

      - Я  же  маленьким  был. Меня  Шавкой  звали, поэтому  Шавкиным  записали. Разве  это  фамилия? Мы  же  с  гражданином  следователем  по  правде  договаривались, чтоб   всё  честно  было, а  Шавкин – это  разве  честно? Никакой  я  не  Шавкин! Сами  понимаете!

      - А  как  ты  в  наших  краях  оказался?  Отсюда  до  Ленинграда  далеко.

      - Вот, поэтому  я   и  говорю  всё   честно, а  Вы   мне  не  верите. Мне  обратно  нельзя.

      - В  Ленинград  нельзя?

      - И  в  Ленинград  нельзя  и  к  своим  нельзя  и  в  тюрьму  нельзя.

      - Понял. – вздохнул  начальник. – Всё  понял! Тебя  свои  решили  на  «перо  поставить». За  что? Утаить  собрался  от  них  что-то? Так?

      - Совершенная   Ваша   правда, гражданин   начальник! Но не "на перо"! Соткать меня хотели, а по-вашему... , сами понимаете,  а уже потом  на перо!  На   вокзале  я  чемодан   позаимствовал   у   одного  толстого  гражданина. Ничего  особенного там   не  было, кроме    столового   сервиза   из   серебра. Его  я  сбыл  барыге, а  он   на   меня   нашим   стукнул. Я  узнал  об  этом  случайно, когда  опять  на  вокзале  был. Предупредил  меня  один  знакомый  парнишка. Куда  мне  было  деваться? Я  сразу  же  сел  на  первый  попавшийся  поезд.

      - Вот  теперь  верю! А с кем "соткать" хотели? С другом твоим и подельником? 

      - Откуда знаешь, начальник?

      - Не задавай идиотских вопросов. Я вижу, что ты парень не глупый и спрашиваю у тебя, как у родного: сколько  же  тебе  лет? На  вид  ты  на  мальчишку похож?

      - Не  знаю? Только  примерно  могу  сказать.

      - А   мы   сейчас   сами   попробуем. Значит   в  девятнадцатом   году  тебе  было  четыре  года. Допустим! Тогда  сейчас  тебе  должно  быть  семнадцать лет. А  может, в  девятнадцатом  тебе  было  пять  лет?

      - Нет, мне  не  было  тогда  пяти  лет!

      - А  кто  тебя  знает? Ты  видно  хорошо  понимаешь, что  в  этом-то  и  весь  вопрос.  Для  нас  большая  разница?  И  для  тебя  тоже! Так?

      - Мне  не  было  пяти  лет! Точно!

      - Тогда  считай, что  тебе  повезло. Значит, к  своим  ты  возвратиться  никогда  теперь  уже  не  сможешь, но  при  этом  тебя  задерживают  на  базаре за  попытку  кражи? Как  же  это  прикажите  понимать? Неужели  ты  думал, что  в  твоём  столичном  наряде  за  тобой  у  нас  не  будут  смотреть? У  нас все  в   зипунах, шинелях   и  ватниках  ходят, и  вдруг  появляется  такой, как ты, разодетый   франт  и  лезет  в  чей-то  карман, считая, что его  никто  не  замечает? Возможно  ли  такое? Если  человек  не  хочет  в  тюрьму, то  зачем он  лезет  в  чужой  карман? Логично?

      - Поиздержался  я.

      - Верю, верю! Убежал  из  Ленинграда «в  чём  мать  родила». Ну, а  какие у  тебя  планы  были? Куда  и  зачем  ты  ехал?

      - Скажу   опять   честно! Хотел   устроиться   на   какую-нибудь  ударную  стройку,  на  большой   завод, учиться, в  комсомол   вступить, хотел  стать строителем светлого будущего и честным  человеком. Мне  обратно  никак  нельзя, гражданин начальник. Не губи!  Со  старым  прошлым  покончено  навсегда!

      - В  комсомол  хотел  вступить? – переспросил  стажёр.

      - Да! В  ряды  комсомола  хотел.

      - Это  хорошо. Чего  же  нам  с  тобой  делать?

       В  это  время  в  коридоре  послышались  возбуждённые  голоса  и   топот сапог. Потом   дверь   распахнулась, и   в   кабинет  быстро  вошёл  начальник  местного  ОГПУ, которое  располагалось  в  том  же  здании, что  и  милиция, товарищ  Чистов.

      - Быстро, быстро! Все  в  ружьё! Все  кто  есть!

      - А  что  случилось-то?

      - В  Кумарино  кулак  Ракитников  по  людям  из  пулемёта  стреляет.

      - Какого  пулемёта?

      - Ручного  пулемёта  английского  образца.

      - А  где  он  его  взял?

      - Может, с  Гражданской  привёз?

      - Всё  может  быть! Нечего  тут  сидеть! Поехали! Всех  своих  бери! – командовал  Чистов.

      - А  я? – удивлённо  спросил  Мовша.

      - Я  сказал  всех! Поехали!

       Мовша  посмотрел  на  начальника  милиции  и  на  стажёра. Чистов  уже  выбежал  из  кабинета  и  его  громкий  голос  слышался   теперь  со  стороны лестницы. В  это  время, ко   входу   здания подъехали   два  легковых   автомобиля  и  грузовик  для  перевозки  людей.

      - А  с  этим  что  делать  будем? – спросил   стажёр, указывая  на  подследственного  Мовшу.

      - С  ним? Не  знаю? Чистов  не  понял, кто  этот  гусь.

      - А  может, понял?

      - Ладно! И  его  с  собой  возьмём! Поехали!

       Таким   образом, Мовша   вскоре  оказался  одним  из  пассажиров  грузовика  и  скромно   сидел  в  окружении  вооружённых  сотрудников  милиции. Такой  картины  ему  никогда  даже  во  сне   не  снилось. Рядом  с  ним  ехал стажёр  следователя.

                                 *     *     *     *    *    *    *    *    *

       Пока  машины  ехали  до  села  Кумарино, стоит  рассказать  о  виновнике  всего  этого  события, то-есть  о  неком  Ракитникове.

       Ракитников  происходил  из  бедной   крестьянской  семьи  и  был  в  ней  третьим  ребёнком  из  десяти  братьев  и  сестёр. В  1912  году  он  был  призван  на  действительную   военную  службу   в  армию, но  в  1914  году  началась  Первая  мировая   война, а в  1915  году  он  попал  в  германский  плен, где  пробыл  до  1919  года.

       В  1916  году, находясь   в  одном   из  лагерей  для  русских  военнопленных, он   смело   пел   гимн  Российской   Империи  «Боже, Царя   храни»  за  пение  которого  полагался  расстрел. Порою  ему дозволяли  написать  письмо  домой  и  тогда  он  долго  перечислял  всех  своих  родственников  и  знакомых, которым   слал   свой  земной  поклон, и  просил, не  считать  его  трусом   и  предателем, который   попал  в  плен  по  своей  собственной   воле. В конце   каждого  письма  он  всегда  добавлял, что  все  его  товарищи  по  бараку  и  он  в  том  числе, всегда  есть, были  и  будут  верными  слугами   Его  Императорского  Величества  и  что  все  они  верят  в  победоносное  оружие  русской   армии  и  в  скорейшую  победу  над  «супостатом». К  удивлению  многих  его  земляков, эти  письма   доходили  до  родного  села, а  не  пропадали  в  корзине  для  мусора  одного  из  немецких  цензоров. Причастным  к  этому  был  Международный  Красный  Крест.

       К  1917  году   в   бараки   стали  привозить  уже  совсем  других  русских  военнопленных, которые  зло  ругали  Правительство  и  самого  царя. Некоторые  из  них  называли  себя  большевиками, другие  меньшевиками, третьи эсерами, четвёртые  анархистами  и  так  далее. Фельдфебель  Дунькин, который  попал  в  плен  одновременно  с   Ракитниковым, тряс  перед   одним  из таких  военнопленных  своим  обрубком  руки  и  орал:

      - Мне  немецкий  офицер  приказывал, чтобы  я  ему  честь  отдал, а  я  топор  схватил, и  кисть  правой  руки  сам  себе  оттяпал. А  ты, сукин  сын, кому  служишь? Да  я  тебя  одной   рукой   придушу! А  ну, держи  его, братцы! Подсадной  он!  Шпион  он  германский!  Иуда!

       Но  с  каждым  месяцем  таких  «иуд» в  бараке  становилось  всё  больше и  больше. В  то  время   царское  правительство  нашло  новый  способ  борьбы  с  революционерами  всех  направлений. Их  начали  усиленно  призывать  в  действующую  армию  и  некоторые  из  них  попадая  в  плен,  вели  среди военнопленных  антивоенную  и  антиправительственную  агитацию:

      - За   что  мы   в  окопах   вшей   кормили? За  что  нам  умирать? Что  нам  плохого  сделали   наши   братья – рабочие  и  крестьяне  Германии, Австрии, Венгрии, Чехии, Румынии, Италии, Турции? Они такие  же   бедные  и  подневольные  люди, как  мы! За  что  мы  должны  в  них  стрелять? За  что  они стреляют  в  нас?

       Фельдфебеля  Дунькина  уже  не  было  в  живых, но   недовольных  такими  словами  солдат  было  ещё  очень  много.

      - Ты  понимаешь, что  говоришь? Как  ты  потом  в  Россию   домой  покажешься? Тебя  же  сразу   на  каторгу   в  Сибирь   закатают  или  расстреляют после  трибунала.

      - А  пусть  их  всех  постреляют. Не  жалко! – соглашались  военнопленные  со  стажем.  

      - Я  не  понимаю, как  можно  царя  ругать? Это  же  наш  царь! Наш!

      - Потому  что  все  они  шпионы  и  иуды.

      - Они  помогают  немцам  разрушить  нашу  державу  и  Церковь  Православную. Царь  то  у  нас  не  просто  царём   называется. Он  Царь-Батюшка, а  батюшка – это  церковный   сан, а  не  просто  так. У  нас  Император  является   главой   нашей  Русской  Православной  Церкви, а  для  Европы – это  как кость  в  горле.

       В  разгар   одного  из  таких  споров  немцы  объявили  всеобщее  построение. В   тот  день  было  холодно   и   со   стороны   Балтийского    моря   дул    сильный   пронизывающий   ветер. Русские военнопленные  построились  на  плацу  и  вскоре  услышали  новость, которой  не  хотелось  верить.

       Начальник  лагеря  оберлейтенант  Отто  Рунге  говорил  через  переводчика  о  том, что   русский император  Николай  Второй  отрёкся  от  престола. В  доказательство  своих   слов  он   попросил  раздать  пленным  несколько  русских  и  иностранных  газет  трёхдневной  давности.

       Новость  эта  потрясла   всех  и  даже   ярых  противников  царского   режима.

      - А  может, врут  немцы? Отпечатали  сами  у  себя  эти   газетёнки  и  нам тут  подсовывают? – надеясь  на  что-то, говорили  в  бараке.

      - А  зачем   им   врать? Кто  мы  тут  такие, чтобы  перед   нами  врать, чтобы  ради   для  нас  газеты  печатать? Скорее   всего, что  это  правда, но не   может   такого  быть! А  как  же  дальше? Как  же  без  царя?

      - А  чего   ты   удивляешься? Не   ты   ли  в  пятом  году  на  демонстрации  кричал: «Долой  самодержавие!»

      - Мало  ли   чего  я   тогда   кричал? Мы   так  протест  свой  выражали, но все   понимали, что  царская   власть  непоколебима. Потому  и  кричали, что  непоколебима. Кто  же  знал, что  так  в  серьёз  получиться?

      - Что  теперь  будет, что  будет?

      - Да  не  стони  ты! Посмотрим? Что-нибудь  да  будет!

      - Хорошего  ждать  не  приходиться. Как  же  без  царя-то?

       Весной  в  бараке  люди  говорили  о  Временном  правительстве, Керенском  и  о  том, что  солдаты  русской  армии   целыми   полками   самовольно уходят  с  фронта.

      - Не  самовольно, а  по  решению  полкового  совета. – поправлял  кто-то.

      - А  куда  они  уходят? В  Петроград  или  в  Москву?

      - Домой  они  уходят. Каждый  к  себе  домой.

      - Как  же? А  немцы?

      - И  у  немцев   положение   не  лучше. Отборные  части  ещё  имеют  дисциплину, а  остальные  совсем  распустились.

       Кормить   пленных   в  то  время   стали   значительно  хуже, урезав  и  до  того  скудный  рацион, но  зато   позволили   под  расписку  уходить  из  лагеря, чтобы  калымить  в  городе  и  на  ближайших  окрестных  фермах.

      - Давно  бы  так! – радовались  военнопленные.

      - У  нас  в  деревне  мельница  есть  и  там  с  пятнадцатого  года  пленный  австрияк  работает. Так  ему  даже  нравиться  в  плену  у  нас.

      - А  чего  бы  не  нравиться? Сыт,  пьян  и  нос  в  табаке. Он  не  в  бараке  там  живёт, как  мы  тут. Война  кончиться  живым  будет  и  домой  поедет.

      - Не  радуйтесь, что  немцы  нас  отпускать  стали! Не  радуйтесь! Это  означает, что  в  России  совсем  плохо.

      - Раньше  за  нашу   жратву   царь  платил, а  у  Керенского  денег  нет. Он даже  всех  уголовников   из  тюрем  выпустил. Нечем  кормить, нечем  охране  платить. А  вы  тут  радуетесь?

       Вести  из  России  поступали  самые  смутные, а  из  прессы, которую  теперь   регулярно   получали   военнопленные  от  командования  лагеря, были  почему-то  только  большевистские   газеты, в   которых  чаще  других  встречалась   фамилия  Ульянов/Ленин/, ратовавший  за  неподчинение  Временному  Правительству, их  советам, а  также  за  скорейшее   поражение  русской  армии  и  самой  России  в  Первой  Мировой  войне.

      - Измена! Шпион  этот  Ленин! – негодовали  военнопленные.

      - Не  зря  нам  немцы  только  «Искру»  читать  дают.

      - Они  её  здесь  и  печатают  на  своих  типографиях  и  на  свои  деньги.

      - А  потом  в  Россию  переправляют.

       Большевики, которые  редко  встречались  между  солдат, но  всё  же  были, тоже  удивлялись  прочитанному, и  разводили  руками.

      - Не  знаю, правда  это  или  нет, но  моя  бюргерша  фрау  Марта, у  которой   я   работаю, говорит, что  её  сына, который   был   офицером   и   сейчас  находится   в   нашем   плену, переодели   в  форму  русского  матроса  и  что из  таких  переодетых  молодых  германских  офицеров  уже  существует  целая  тайная  дивизия, которую  вооружают  и  скоро  направят  в  Петроград.

      - А  я   знаю, что   мои   земляки-латыши, тоже   сейчас   уже  находятся  в  Петрограде.- с  акцентом  сказал  латыш.

      - Ну  и  что? Мало  ли  у  кого  из  нас  есть  земляки  в  Петрограде?

      - Моих  земляков  там  шесть  пехотных  полков.- пояснил  латыш.

      - Там  много  всяких  полков. И  казаки  есть, и  артиллерия, и  пехота.

      - Есть, то  есть, но  они  там  и  были, а   мои  земляки   недавно  в  Питере появились  и  без  приказа  Керенского.

      - А  в  Москве  они  случайно  не  появились?

      - Не  знаю? Врать  не  буду.

      - Что-то  будет?

       В  ночь   на  25  октября   по  старому   стилю   в   Петрограде  произошёл  военный  большевистский  переворот или  как  назвали  его  сами  большевики, произошла  «Великая  Октябрьская Социалистическая  Революция»  под  предводительством  Владимира  Ульянова /Ленина/. В ту  ночь  Временное Правительство   было  низложено  и  арестовано. Керенский, переодевшись  в женское  платье, успел  бежать  из Петрограда  и  до  конца  своих  дней  продолжал   считать   себя   единственным   законноизбранным  правителем  России, находясь  до  глубокой  старости  в  вынужденной  эмиграции.

       Весть  о  новой   и   последней   революции  в  России  дошла  до  узников  германского   плена   почти  сразу   и   опять  среди  солдат  начались  разного  толка  суждения, всегда   сопровождавшиеся   спорами,  которые  никогда  не    приводились  к  одному  единому  мнению.

      - Не  мог  этот  Ленин  со  своими   большевиками   такое  сделать! Кишка тонка! Тут   без   Германии   не  обошлось. Для  такого  дела  огромные  деньги  требуются.

      - «Козе  понятно!» В  деревне  даже  старосту  без  денег  не  сменишь.

       В   лагере   русских   военнопленных   совсем  перестали  кормить, но  при  этом   упразднили  охрану. Теперь   вместо  неё   была  только  малень-   кая  комендатура, где  надо  было  регулярно  раз  в  сутки  отмечаться. Однако, за  всякие  провинности   оставались  в  полном   объёме   все   те  же   наказания, вплоть  до  расстрела  и  маленький  карцер  комендатуры  был  всегда  полон провинившимися. Самым  крупным  проступком  продолжал  оставаться   побег, и   такие   случаи   были.  Но  раньше, в  пятнадцатом  и  в  шестнадцатом  годах,  многие  русские  пленные  бежали  только  для  того, чтобы  снова   попасть  на  фронт  и  послужить  до  последней   капли  крови  «царю, отечеству  и  вере». К  семнадцатому  году  этот  патриотизм  и  рве-  ние  сильно  поубавились, а  после  Октябрьской  Революции  вообще  сошли  на  нет. Военнопленные   ждали   окончания   войны, после  которой  им  должны  были  выдать  документы  и  организованно  депортировать  из  страны.

      Оберлейтенанта  Рунге  отправили   на  фронт, а  на  его  место  назначили  пожилого  майора   из   числа   инвалидов, которого  мало   кто   когда-нибудь  видел  на  своём  рабочем  месте. Бежать  из  лагеря  стало  вполне  возможно, но  сделали  это  только  единицы  из  числа  лиц  офицерского  состава, которые  проживали  в  своём  маленьком  отдельном  бараке. Многие  из  них  перед  побегом  возмущённо  говорили:

      - Ленин  и  большевики? Надо  спасать  Россию!

       Солдаты  из  тех, кто  считался  умным  и  осторожным, учили  своих  товарищей, мечтавших  поскорее  добраться  до  дома, следующими  словами:

      - Иногда  надо  уметь  ждать.

       После  подписания  большевистским  правительством   позорной  капитуляции  России  названной ими  Брест-Литовским Миром  некоторые  русские   военнопленные   поняли, что  на  чужбине  им  осталось   находиться   совсем недолго  и  что   перед  отправкой  домой  неплохо  было  бы  поживиться   за счёт местного   населения. Однако, кайзеровское   правительство   Германии, словно   предвидело   это, и   вновь   на   вышках   и   КПП   лагеря  появилась полноценная  вооружённая охрана, которая  перестала  всех  без  исключения  выпускать  наружу  и  при  этом  какие-то  люди  в   штатском  начали  устраивать  тотальные  допросы  каждого  из  пленных  в  отдельности. Их  интересовали  место  жительство, возраст, социальное  положение, образование, политические  убеждения  и  ещё  многое-многое  другое.

      - Зачем  вы  меня  опять  спрашиваете? Я  всё  тоже  самое  говорил, когда в  пятнадцатом  годе  к  вам  в  плен  угодил?– возмущался  однообразием  задаваемых  вопросов  любой  из  военнопленных  перед  комиссией.

      - Не  волнуйтесь! Те  списки  пропали. Мы  должны  составить  новые.

       А  в  бараках  говорили  так:

      - Ничего  у  них  не  пропало. У  них  такого  не  бывает. Они  сверкой  занимаются. Попробуй  сейчас  ошибись  в  своих  прежних  показаниях.

      - А  я  думаю, что  делают  это  они  с  целью  шпионажа.

      - Скорее  всего, что  так! Просеивают  нас  через  своё  сито.

      - А   может, они   нас  вместо   себя   на   западный  фронт  послать  хотят? Война  то  ещё  не  закончилась, а  у   Германии  положение  сейчас  плохое.

      - Всё   может   быть! Оденут   на   нас  форму   немецкую  и  опять  в  окоп  пошлют.

      - Ну, уж, это  дудки!

      - Не  пошлют, не  бойся! Они   для   чего-то   другого   взялись   нас  опять  допрашивать?

       Однако, все  страхи  и  догадки  вскоре  оказались  напрасными. На  военнопленных  не  надели   форму  немецких   солдат, а  составленные  списки, в последствии, бесследно   исчезли. Причиной   тому  стала  неразбериха  в  самой  Германии, которая  тоже  называлась  революцией.

       Новые  хозяева  страны  всё  же   постарались, как  можно  быстрее  избавиться  от  русских   военнопленных  и  отправили  их  домой, снабдив  документами   не  каждого  в  отдельности, а  выдав  их  сразу  на  весь  эшелон. К  тому  же, военнопленных  не  снабдили  в  дорогу  никакой  провизией, не дали  денег, которых  в  Германии  уже  не  было, и  никто  не  собирался  организовывать  для   них   на  железнодорожных   станциях  замену  локомотивов, которые  тянули  состав  из  развалившейся  Германии  в  развалившуюся Россию.

      - Скоро  доедем. – подбадривали  друг  друга  бывшие  солдаты.

      - Быстрее  тут  с  голоду  сдохнем, чем  доедем.

      - А  вы  что  думаете, что  как  границу  пересечём, то  нас  свои  сразу  же накормят? Зря  вы  так  думаете! Там  голод.

      - О  себе  сейчас  самим   заботиться  надо. Да  и  в  России  как-то  до  дома  доехать  надо?

      - Обидно  всё  же, что  домой   без   подарков   приедем? Разве   мы  не  заслужили  здесь, не  заработали  своим  горбом?

      - Бежать  надо  из  эшелона. Охрана   на   всё   сквозь   пальцы   смотрит  и  документов  уже  нигде  не  требуют. Подохнем, ведь, здесь!

      - Тебе  надо, ты  и  беги, а  нас  с  собой   не  агитируй. Мы  эту  Германию  уже  видеть  не  можем.

      - Сейчас  и   в  Германии   многие   с   голода   пухнут. Нужен  ты  тут, как  корове  седло!

      - А  вот  и  побегу! Четыре  года  Россию  не  видел  и  ещё  полгодика  потерплю, но  зато  домой  не  голодным  оборванцем  явлюсь, как  вы  все.

      - Вот  и  беги! Тебя  скоро  сцапают  и  опять  за  колючую  проволоку  посадят, а  я  дома  буду.

       От  постоянного  голода  у  Ракитникова  часто  начала  кружиться  голова  и  одолевающая  слабость  во   всём   теле   клонила  постоянно  в  сон. Он несколько  лет  мечтал  покинуть  Германию, но  теперь  силы   совсем  оставляли  его, а  конца  пути  пока  не  предвиделось.

      - Не  доеду. – прошептал  он.

      - Чего  говоришь?

      - Говорю, что обидно  будет  умереть  в  дороге  после  стольких  лет  плена.

      - Это  нам  будет  обидно, а  тебе  уже  будет  всё  равно. В  раю  будешь!

      - Несколько  человек  из  других  вагонов  уже  предали  Богу  душу.

      - А  я  не  хочу.

      - Пойдёшь  со  мной?

      - Пойду! – сказал  Ракитников  и  при  этом  дал  сам  себе  слово  зарабатывать  на  жизнь  только  честным  трудом.

       Покинув  эшелон  на  одной  из  маленьких  станций, он  и  два  его  товарища  пошли  наниматься  на  работу  за  еду  и  к  вечеру  нашли  то, что  искали. Научившись  в  плену  азам  немецкого  языка, они   быстро  объяснили  пожилому   толстому   бюргеру, что   согласны   на  любую  работу  за  кусок  хлеба  и  крышу  над  головой. Работники  бюргеру  оказались  нужны  и  являясь  от  рождения  человеком  добрым, он  взял  себе  всех  троих  сразу.

       Вскоре  он   усадил  их   за  стол   во  дворе  своего  большого  дома  и  закурил   трубку. В  это  время    пожилая   толстая   хозяйка   принесла   куски нарезанного  и  разложенного  по  тарелке   сыра, квашенную  капусту, горячие  отварные  сардельки, белый  хлеб  и  три  кружки  пенного  пива.

      - Сегодня  хорошо  поешьте, помойтесь, поспите, а  завтра  я  покажу  вам работу. У  меня   рядом   с   домом   есть  старая  развалившаяся  постройка. Я  хочу, чтобы  вы   её   разобрали, но   одну   из   стен   оставили. Она  хорошая. Три  другие   стены   вы  разберёте   по   кирпичику. Каждый  кирпич  хорошо очистите   от  старого   раствора  и  штукатурки, а  потом  аккуратно  складируйте  их  во  дворе. Они   нам  пригодятся. Мы  их  используем   для  другого строительства. Иногда  я  буду  любого  из  вас  отвлекать  от  этой  работы  и поручать   другое   задание. Кормить   вас   будут  хорошо, но  и  работать  вы  должны  быстро  и  честно. -  объяснял  бюргер. 

      - Мы  сразу  не  сможем  хорошо  работать. Мы  голодали  четыре  года.

      - Я  вас  понимаю. Я  сделаю  на  это  скидку. Посмотрим.

       На   следующий   день  их   разбудили   затемно, дали  по  кружке  молока с  хлебом  и  сыром  и  показали  фронт  работ. В  середине  дня  хозяйка  позвала  их  на  обед, а  в  конце  дня  на  ужин. Пиво, сардельки, сливочное  масло  и  мясо  в  их  рационе  бывали  только  по  воскресеньям, как, впрочем  и отдых. Часто  хозяин   или   хозяйка, а  также  их  сын  отвлекали  работников от  их  основного   труда   работами   по  хозяйству   или  дому. Как  правило, всё  это  был   тяжёлый   физический   труд   или  перенос   тяжестей. Тем  не  менее, за  три  недели   они   полностью  выполнили  свою  работу  и  под  руководством  хозяина  возвели  три  новые  стены  для  его  старой  постройки.

      - Теперь  надо  будет  крышу  сделать, а  в  полу  большую  яму  вырыть.

      - А  что  это  такое  будет?

      - Это  будет  гараж. Когда  разбогатею, то  трактор  куплю. – пояснил  старик.

      - А  что  такое  трактор?

      - Трактор – это  такая  машина. Она  из  железа. Вместо  лошадей.

       Закончив    крышу   и  вырыв  большую  яму  по  чертежам  хозяина  трое  работников   поняли, что  вскоре   они   и   их  рабочие  руки  бюргеру  станут не  нужны, а  денег  они  не  заработали. Квашенная  капуста, которой  усердно  кормили   не   только   здесь, но  и  в  лагере, уже  давно  вызывала  отвращение   и  очень   хотелось   уехать   домой  как  можно  быстрее. За  ужином  один  из  бывших  военнопленных  напрямую  сказал  хозяину:

      - Домой  нам  надо.

      - Я  вас  понимаю, но  сначала  давайте  закончим  работы, а  потом  я  вам помогу. Мне  скоро  должны   привести  листы  железа  для  кровли, а  яму  в  гараже  надо  облагородить, старым  кирпичом  выложить.

      - А  чем  вы  нам  поможете?

      - Еду  в  дорогу  дам: хлеба, сала, копчёностей, сыра. Так  что  до  Москвы хватит. Одежду  поищу  для  вас.

      - А  денег?

      - С  деньгами  у  меня  у  самого  трудно.  Недавно  у  меня  деньги  были, а  сейчас  пропали  все  сбережения. Инфляция.

       Старик  сдержал  своё  слово. С  помощью  нескольких   своих  знакомых он  достал  ношенные, но  ещё  хорошие  пиджаки, брюки, рубашки, носки  и  ботинки   для   своих   русских   работников. Каждому  из   них  дал  в  дорогу  много  съестного  их  того, что  обещал, и  плотно  накормив  напоследок, показал  дорогу  на  станцию, где  они  вскоре  уехали  на  первом   попавшемся  поезде  в  сторону  России.

       Сидя  в  вагоне  один  из  трёх  товарищей  долго  молча  смотрел  в  окно  на  все  красоты  немецкой  земли, на  её  городки, посёлки, старинные  замки  и  одинокие  бюргерские  хозяйства.

      - Всё-таки  это  совсем  не  справедливо!

      - Чего?

      - А  то, что  мы  здесь  четыре  года   пробыли  и  уезжаем  с   куском  сала  под  мышкой. Германия – это  очень  богатая  страна  и  здесь  много  всякого  добра. Пожалуй, выйду  я  скоро, а  вы  как  хотите.

      - Меня  тоже  дома  никто  не  ждёт.

      - Пойдём  вместе?

      - Согласен!

      - А  ты  как, Ракитников?

      - Нет! Я  дальше  поеду. Меня  дома  ждут. Мне  чужого  не  надо.

      - Как  хочешь? Хозяин – барин!

       Вскоре  Ракитников  ехал  один, но  пересаживаясь  в  другой   поезд   нашёл  себе  нового  попутчика  и  тоже  из  числа  бывших  военнопленных.

      - Как  зовут? – спросил  его  Ракитников.

      - Анзор. – представился  тот.

       Новый   знакомый   выглядел   плохо. Несколько  лет, проведённые  им  в германском  плену, постоянное  недоедание, холод  и  перенесённые  болезни    были  тому  причиной.

      - Главное, что  выжили! – сказал  ему  Ракитников  и  предложил  хлеба  с  сыром. От  сала  Анзор  отказался.

      - Ты  и  в  плену  не  ел  сало?

      - В  плену  свинину  ел, когда  давали.

       С   этим   попутчиком  Ракитников   пересёк   границу, где  на  них  очень  плохо  посмотрели  из-за  отсутствия  документов, но  в   обеих   странах  тогда  была   полная   неразбериха, а  на  границе   почти  полностью  отсутствовала   пограничная   стража. Сначала   немецкие   солдаты   смотрели   на  них  с  полным   недоверием, но  обыскав,  пропустили   без   задержек,  а   потом, перейдя   мост, они   столкнулись   с   ещё   большим  недоверием, но  уже  со  стороны   русских   солдат  с  красными  бантами  на  груди  и  почему-то  без  погон  на  шинелях.

      - Кто  вы? – спросил  их  молоденький  красноармеец.

      - Мы  свои, русские. – плакал  от  счастья  Решетников.

      - Какие  ещё  русские? – с  угрозой  в  голосе  спросил  солдат.

      - Из  плена  мы. Почти  пять  лет  в  германском  плену  были.

      - А  документы  где?

      - Документов  не  дали. У  них  сейчас  не  до  нас, не  до  пленных.

      - Разберёмся. – сказал  солдат  и  предложил  им  пройти  с  ним.

       Ракитников  и  Анзор  вскоре   предстали  перед  другим  человеком, одетым  в  кожаную  куртку  с  таким  же   красным  бантом, как  у  тех  солдат  и  в  кожаные  штаны. На  голове  у  него  была   кожаная кепка  с  красной  маленькой  звёздочкой, а  на  ногах  хорошие  офицерские  сапоги.

      - Эй, Петрович! Поговори  с  этими. Что-то не  нравятся они  нам. – сказал  красноармеец, обращаясь  к  своему  командиру.

      - Кто  такие?

      - Рядовой   сто  тридцать   первого   пехотного   полка   Ракитников, Ваше Благородие. С  пятнад…

      - Какое  я   тебе  «ваше   благородие»? Ты,  гад, кого  сейчас  так  назвал? Да  у  нас  в  Петрограде   тебя  за  такое  оскорбление  к  стенке  сразу  поставят.

      - Виноват, господин  ….-  вытянувшись  «во  фрунт»  громко   сказал   Ракитников, главной  задачей  которого, было  понравиться  пограничному  начальству.

      - Какой  я  тебе  «господин»? Ты  что  тут  несёшь?

       Ракитников  действительно  не  знал, как  себя  вести  и  как  обращаться к  этому  кожаному  человеку? Слово  «товарищ»  ему  было  хорошо  известно, но  как-то   не   подходило  оно  всем   на   свете  армейским  уставам. Как мог   солдату   быть   товарищем  его  командир  или  начальник? Для  Ракитникова  это  было  загадкой.

      - Виноват! – снова  гаркнул  он.

      - Откуда  вы?

      - С  пятнадцатого  года  были  в  плену. Идём  домой.

      - Воевал?

      - Почти  не  воевал. В  плен  попал  через  полгода  после  начала  войны.

      - А  ты  чего  такой  напряжённый  тут  стоишь?

      - Не  могу  знать, ваше…

      - Но-но, никаких   благородий. Пока  я   вас  арестую, а  там  видно  будет. А  то, что   вы   сдались   и   воевать  за  царя  не  хотели, то  это  хорошо! Это для  вас  большой  плюс, а  пока  под  замком  посидите.

       На  следующий  день  они  дважды  по  очереди  вызывались  для  допроса  и  вскоре  им  было  предложено  стать  пограничниками.

      - Людей   грамотных   у   меня   нет. Бывших  военных  тоже  нет. Все, кто у  нас  тут  служит, все  из  местных  жителей. За  пайку  работают. Вот  такой имеется  вариант. Больше  я   вам  ничем  помочь  не  могу. Кстати, очень  хороший  вариант. Соглашайтесь!

      - Мы  подумаем. А  другой  вариант  есть?

      - Есть! Отдам  вас  в  чека.

      - А  что  это?

      - Там  узнаешь! Вы, ведь, как  думаете? Вы  думаете, что  если  ваш  плен  закончился, то  теперь  и  домой  можно? Ан, нет! Рано  домой! Тут  дел  много! Война   продолжается, врагов  масса, а   если  вы  даже  до  дома  доберётесь, то  вас там  опять  на  войну   призовут. А  до  дома  добраться  вам  будет  очень  трудно. В  поездах  и  на  вокзалах   идут   повальные  проверки, а   в   городах  происходят  облавы  на  дезертиров, а  вы  без документов? Так  что, сейчас   не   то   время, чтобы  мужику  дома  сидеть, поэтому  я  предлагаю  вам  самый  лучший  вариант. Фамилия  моя  Куницын, зовут  меня  Егором  и  происхожу  я  из  питерских  рабочих. Направлен  сюда  на  границу партией  большевиков, а  обращаться  ко  мне  надо  словами  «товарищ».

       Егор  Куницын   ещё   за   долго   до   революции   попал   в  революционное  движение, но  сделал  это не  потому что ненавидел  царский  режим, а  случайно, благодаря   своей   профессиональной  деятельности. Дослужившись   к   тридцати   годам  в  типографии  до  наборщика, ему  пришлось  набирать текст большой  толстой   книги, разрешённой  цензурой. Эта  толстая, дорогая   книга  потом  свободно  продавалась  в  книжных  магазинах  и  в  то  время   ею  награждались  даже  отличники-выпускники   духовных  семинарий  и  академий  Русской  Православной  Церкви. Книга  та  называлась  «Капитал»   и   автором   её   был   не  кто  иной, а  сам  Карл   Маркс. Одну  из  этих  книг  Куницын   сумел   оставить  себе, но  позднее, в  тридцать  седьмом   году, он  очень  покаялся  об  этом  после  обыска, сделанного  у  него  дома, потому  что  то, что  легко  пропустила   царская   цензура, ока- залось   непозволительным   для   цензуры  советской. Помимо  «Капиталла»  он  участвовал  в  наборе  и  других  произведения   социал-демократического  толка, которые  были  допущены  законом  к  печати. Ничего   запретного   Куницын   никогда   не  делал. Мало  того, он  даже   боялся   настоящих  революционеров   и  совсем  не   думал, что  социал-демократы  являлись  таковыми. Это  его  личное   мнение  в  ту   пору  совпадало  со   мнением   большинства   всех  его   знакомых   и  даже  со  мнением  самого   царского  режима. Даже  перед  семнадцатым  годом  большевики  и  меньшевики   не  считались   хоть   сколько-нибудь  явной  и  опасной  силой, способной   противостоять   власти  или, тем  более, взять  её  в  свои  руки. А  к  будуще-   му   вождю   мирового  пролетариата  и  одному  из  лидеров  большевиков   товарищу   Ленину  власть  всегда  относилась  со  снисхождением, не   смотря   на  то, что тот был  братом  казнённого  революционера  и  не видела  в   нём   абсолютно  никакой  опасности, как-то  отправив  его  на  отдых, вместо  ссылки, в  богатое  сибирское   село  Шушенское.

       Больше  всего  Куницын  дорожил  своей  семьёй  и  любил  спокойствие. Не  хотел  он  участвовать  ни  в  каких  революционных  кружках, которыми тогда   изобиловали   обе   столицы  и  чтобы  от   него  отстали  эсеры  из  рабочих, которые  по  ночам  выпускали   свои   листовки, брошюры  и  прокломации   и   склоняли  его  к   этому, он  сказал, что   вступит  в  большевики, и  в  шестнадцатом году  сдержал обещание. Расчёт  его был  до  предела  прост. Он  вступил  в  самую  слабую  партию  того  периода  и  тем  самым  оградил  себя  от  подозрений   жандармерии  и  от  него  все  отстали. Таким  образом, после  прихода  его  партии   к   власти, он   оказался  не  только  прав, но, как потом   оказалось,  ещё  и  политически  грамотен, чего  он  сам  от  себя  совсем   никак  не   ожидал. Его   партийный   кружок стал  командовать  целым районом   Петрограда   и  у  Куницына   начался  рост  по  партийной  карьерной  лестнице. Выполнив   несколько  простых  рядовых   поручений, как  это смог  бы  сделать любой  простой  человек, он, как  снова   неожиданно  для  него  самого  оказалось, проявил   себя  ответственным   и  надёжным  работником, на  которого   партия   могла   положиться   в   любой  самой  сложной ситуации. В  то  время, его   мечтой   было   стать   директором  родной  типографии, которую  он  знал, как  свои   пять   пальцев, но  то  место  было  уже  занято, и   партия   приказала  ему  работать  в  ВЧК, а  уже  потом  направила  начальником   пограничного   отряда. Сам  Егор, подчиняясь  команде, уехал  на  новое  место  службы, а  его  семья  осталась  в   Петрограде, и  ему  очень хотелось  её  увидеть.

       Одной  из  отрицательных  черт  в  характере  Егора  была  некая  природная  жалость  ко  всему, вся  и  всем. Особенно  она  проявлялась  в  нём   под возействием   алкоголя, которому он был  совсем  не чужд  и  даже  напротив. Егор  Куницын  любил  выпить, но  пить  не  умел.

      - Оставайтесь! Не  пожалеете! – повторил  Куницын.

       Пришлось   остаться, но  на  границе  Ракитников  прослужил   не  долго, около  трёх   месяцев, потому   что   многие   местные   жители   мечтали   по- пасть  на  эту  службу, а  некоторые  из  них  уже  имели   богатый  опыт, приобретённый   ими, ещё   царское    время. Через   границу, спасаясь  от  большевиков, уходили  на  запад  толпы   беженцев, которые  вместе  с  собой  пытались   вывезти   золото, бриллианты, валюту  и  дорогостоящие  предметы   произведений   искусства. Для  некоторых,  пограничная   таможенная  служба  казалась   настоящим   золотым  дном. В  пограничных  районах  появились  банды  уголовников, приехавших   сюда  поживиться  за  счёт  беженцев, а  с  запада  в Россию  продолжали  идти  голодные  и  оборванные  бывшие  военнопленные   Первой   Мировой  войны. Золота, бриллиантов  и  валюты  у  них  не  было, но  все  они  верили  в  новое  светлое  будущее, потому  что  в  деревнях  по  всей   стране  по  новому   и   по  справедливости  делили  землю, согласно  лозунга  большевиков: «земля – крестьянам!» Изголодавшиеся  по  крестьянскому  труду  и  вольной  жизни  солдаты  рвались  домой.

       Ракитников   тоже  очень  хотел  домой,  но  понимал, что  без  документа ему  туда  не  попасть. Он вёл  переписку  со  своими  родственниками и  знал, что  его   дома   ждут, что  там  рады, что  он  уже  не  в  Германии и  что  он  более  не  военнопленный. Однако  и  свободным  он  не  был.

       Как-то  раз, проходя  мимо  штаба, Ракитников  встретил  пьяного  Куницина, который, сидя  на  лавочке, курил  и  плакал.

      - Что  случилось, товарищ  начальник?

      - Добрый  я  человек. Из  меня   люди   верёвки  вьют. А  я  домой  хочу. Я не  военный  человек. Почему  я  не  отказался  сюда  ехать? Почему? Я  свою семью  уже  семь  месяцев  не  видел. Можешь  представить?

      - Конечно, могу. Я  сам  дома  несколько  лет  не  был.

      - Ты? Ах, да, помню! Как  же  ты  можешь  так  страдать?

      - А  что  поделаешь? Служба  и  документов  нет.

      - Служба? Документы? Нет! Это  потому  что  ты  сам  не  просишь! Я  бы мог  здесь и  не  быть, если  бы  попросил  за  себя, и  ты  тоже  не  просишь. Вот  поэтому  мы  здесь, а  не  дома. Как  ты  считаешь?

      - Так  точно!

      - Что  ты  мне   своим   «так  точно»  отвечаешь? Ты  что  про  меня  думаешь? Что  я  офицериком раньше  был  или  ещё  какой  сволочью. Ты  думаешь, что   мне   приятно  тут  тебя  удерживать? Я – рабочий  человек! Ты  думаешь, что  я  тебя  не  понимаю, что  у  меня  в  груди  камень  вместо  сердца? Ты  в  плену  несколько  лет  был, а я  тут  продолжаю  издеваться  над тобой  и  домой  не  отпускаю? Так  ты   думаешь?  Молчи! Не  нужны  мне твои  ответы. Я  не  зверь  какой. А  ну, пойдём  со  мной! Заходи  в  штаб!

       В  штабе  за  это  время   появилось   несколько  штатных  сотрудников  и  в  том  числе  делопроизводитель  и  начальник  строевой  части  отряда.

      - Выписать  ему  документы  и  отправить  домой!

      - Я  не  один. Мы  вместе  с  другом  из  плена  шли.

      - Хорошо! Приказываю  выписать  им  обоим  документы!

      - А  что  написать? – спросил  начальник  строевой  части.

      - Пишите, что  они  списаны  по  контузии, чтобы  к  ним  не  придрались.

 

 

 

                                       *     *     *     *    *     *    *    *    *

 

 

 

       На  следующий  день  Ракитников  и  Анзор  ехали  в  поезде  на  Москву.  В  пути  Анзор  рассказывал  о  родных   для  него  горах   Кавказа   и  о  Чёрном  море, на  побережье   которого  находился  его  аул.

      - Дед   мой   молил  Аллаха, мать   молила  Аллаха, все  родственники  молили  Аллаха, весь  народ  молил   Аллаха, чтобы  не  было   войны. Мой  народ  устал  от  войны. В  девятьсот  четвёртом, или  в девятьсот  пятом  к  нам   на  Северный   Кавказ  из  Польши   Пилсудский   приезжал. Старейшин собирал. Говорил, что  надо   всем   миром  выступать  против  русских. Говорил, что  Кавказ   должен  подняться  против  русских  и  что  Польша  поднимется  и  что  Германия, Англия, Америка  нам  помогут. Чтобы  мы  за  японцев  были, но  наши   отказались. Мой   дед   там  присутствовал. Он  у  нас  в ауле  очень  уважаемый  человек. Старейшины   сказали, что   Кавказ   не  будет  воевать  на  стороне  Японии, а  будет  воевать  за  русских. Я  тогда  ещё  мальчишкой   был. Я   помню, как   дед    уезжал   туда, и  его  не  было  дома  два  месяца.

      - Значит  ты  настоящий  горец, Анзор?

      - Какой   я   сейчас   горец? Посмотри   на   меня? Разве  настоящий  горец  может   так   выглядеть? Посмотри,  во   что  я  одет?  Как  я   покажусь   дома   в  этом? Где   мой   конь, где   мой   кинжал? Я  на  войну   уходил   со   своим

конём, со   своим   оружием. На  мне  черкеска  была, бурка  чёрная, папаха  и

кинжал.

      - А  зачем  тебе  сейчас  кинжал?

      - Зачем? Ты   сначала   подумай, что   спрашиваешь? Кинжал  –  это  душа  горца!

      - Дома  всё  приобретёшь.

      - Дома? Ты   хочешь, чтобы  через  несколько  лет  моим  детям  говорили,

что  их  отец   был  в  плену, а   домой  приехал, как  оборванец, без  коня, без

кинжала. Это позор на  весь  род  до  скончания  веков. Ты  хочешь, чтобы  на  меня   все   показывали   пальцем  и  смеялись, чтобы   все  говорили: « А  вот

идёт  Анзор, который  был  в  плену».

       Когда  Анзор  волновался, то  начинал  говорить  быстрее  и  его  кавказс-

кий  акцент  от  этого  сильно   усиливался, а   в   речи  случайно  проскальзы-

вали  непонятные  для  Решетникова   горские  слова. 

      - Успокойся! Многие  были  в  плену, и  я  был. Мне  тоже  больно, но  на-

до  жить   дальше! И  я  выгляжу  не  лучше   тебя, и  у  меня  нет  коня  и  ни-

чего  нет  совсем.

      - Тебе  проще! Ты  русский. У  вас  у  русских  не  так, как  у  нас.

      - Ты   думаешь, что  у   нас  любят  бывших   военнопленных? Как  бы  не

так! У  нас  таких  жалеют. А  знаешь, откуда  у  нас  у  русских  взялось  сло-

во  «жалеть»? У  ос  и   пчёл   есть   жало, отсюда  и   слово  «жалеть». Ты  хо-

чешь  сказать, что  меня   там  будут   жалеть? Да, будут! Но  приятно  ли  это

будет  мне? А  героев  и   победителей  с  саблей   на   коне  и  у  нас  уважают

не  меньше  вашего. Конечно, это  красиво, кто  спорит?

      - Э-э-э, брат! Ты  со  своими  сам  разбирайся, а  меня  не  учи.

      - Тебя  дома  родители  ждут  и  примут  тебя  с  радостью.

      - Я - сирота.

      - Как  сирота?  У  тебя  же  есть  мать,  дед,  братья, сёстры, дяди, тёти. Ты  это  сам  мне  говорил.

      - Правильно  я  говорил, но  я  сирота. У  меня  нет  отца.

      - И  всё? А  где  он?

      - В  японскую  погиб.

       Потом  Анзор  рассказал, как  был  убит  на  войне  его  отец. Была  полу-

чена  команда  об отступлении, но  на  нейтральной  полосе, которая  хорошо простреливалась   японцами, лежал  труп  горца. Земляки   вытащили  его, но  при  этом  погибло  ещё  шесть  человек, и  в  их  числе  был  отец  Анзора.

      - Такой  обычай  у  нас.

      - Наши  солдаты  и  особенно  казаки  тоже  так  делали  в  четырнадцатом

году. Я  слышал  об  этом  в  плену. Один  раз  даже  погибло  девять  казаков,

но  своего  убитого  товарища  они  вытащили.

      - А  как  не  вытащить? Что  потом   дома   его  родственникам   скажешь?

Скажешь, что  бросили   их  сына  или  мужа  и   убежали, а   враг   потом  из-

девался   над  его  телом, а  труп  собакам  скормил? Так  скажешь? Как  им  в

глаза  смотреть  будешь? Отец  у  меня – герой, а  я  из  плена  еду. Понял?

      - Ну  и  куда  ты  теперь  собрался?

      - Не  знаю? Пока  нельзя  мне  домой. Не  готов  я.

      - Ты  сейчас  на  Кавказ   попасть  и  не  сможешь. Здесь   красные, на  юге

России   Деникин, а   между   ними  линия  фронта  и  банды, но  есть  у  меня  к  тебе   предложение. Сейчас  все  помещичьи  земли  крестьянам  принадле-

жат, а  у  нас  в   Кумарино  земли   много. Мы  за  землю  на  межах  никогда

не  дрались. Поехали  со  мной! Заведёшь   своё  хозяйство, будешь  работать,

разбогатеешь! Люди  у  нас  хорошие. Помогут  на  первых  порах.

      - А  у   нас   с  землёй   плохо. Мы   на  камнях   живём. Земли  мало. Горы

есть, море  есть, а   земли   нет. У  нас  в  аулах   улиц  нет. У  нас  дома  стоят

там, где   земля  есть, поэтому  улиц  нет. Людей  много. В  семьях  по  десять

детей. Дети  растут, становятся  взрослыми, женятся, родят  опять  по  десять 

детей  и   те   потом   родят   по  десять   детей, а  где   взять  на  всех  столько 

земли, столько  пастбищ?

      - Вот  я  и  предлагаю  тебе  ко  мне  поехать. Домой  ты  не  хочешь  и  не

сможешь   сейчас  попасть, земли  у   вас  там  нет, а  у   нас  есть. Будешь  хо-

рошо  на   нашей  доброй  земле  работать  и  она  тебе  быстро  воздаст. Бога-

тым  вскоре  станешь! Поехали?

       Анзор  долго  думал, отнекивался, но  всё  же  поехал. Одной  из  причин

его  нежелания  было  то, что  в  его  родных   местах, некоторые  горцы  име-

ли  батраков. Точнее   даже  не  батраков, а   самых  настоящих  рабов  и   Ан-

зор  боялся  попасть  в  рабство  к  Ракитникову. Он  уже  давно  заметил, что

Ракитников  не  так  прост, как  кажется, что  он   от  природы  хитёр, но  при

этом, всё  же, добр  по  натуре, хотя  второе  это  его  качество  было   меньше

первого  и  отношения  к  делу  не  имело.

       Анзор  лично  знал  одного  из  таких   батраков. Этот  человек  сам  и  по

своему   желанию   несколько  лет  честно  трудился   на  семью  Магомедо-вых, дезертировав  из  армии  на  первом  году  службы. Он  сам  пришёл  в  аул  и   заявил, что  лучше   повесится, чем   пойдёт   обратно  и   поэтому  его  скрывали  всеми  силами  на  отдалённых  горных  пастбищах, от  вездесущих

русских  властей. В  ауле  тот  человек  появлялся  очень   редко  и  по  ночам, чтобы  его  не   могли   заметить  соседи, но  люди  есть  люди  и  слухи  о  де-

зертире  всё  же  дошли  до  пристава.

       Анзор  с  этим  человеком  был  хорошо   знаком. Началось  их  знакомст-

во  с  того, что  один  из  местных   парней   предложил  ему  заработать  мно-

го  денег, но  при  этом  их  разговор   происходил   в   тайне, с  глазу  на  глаз

и  от   Анзора   требовалось, чтобы  он   потом   всю   жизнь   держал  язык  за  зубами  и  никогда  никому  эту тайну  не  рассказывал. Дело, о  котором  шла

речь  было  очень  дерзким  и  опасным  для  жизни, но  хорошо  известным  в

обычаях  горцев. Нужно  было  незаметно  пересечь  весь  Кавказ  до  Каспия

и  угнать  у  одного  князя  большой   табун  лошадей, численностью  пример-

но  в  сто  голов. Потом   этот   табун   также  незаметно  надо было  провести  до  условленного  места, где  их  будет  ждать   покупатель. Было  понятно, что  лошадей   просто  так  никто  не  отдаст  и  что  за  ними  обязательно  будет  устроена  погоня, а  князь, сказочно  разбогатевший  на  нефти, в  ярос-

ти  будет  клясться  Аллахом, что  из-под  земли   достанет  всех  воров  и  что

не   дай  Бог  кому   тогда  оказаться   на   их   месте. Мало  того, об  угоне  он 

обязательно  сообщит   русским   властям   и  те  тоже  разошлют  во  все  сто-

роны  своих  агентов  и  шпионов, которые  всегда  всё  находят.

      - Я  не  умею  угонять! Это  надо уметь! Ты  умеешь? – спросил  Анзор.

      - Я  тоже  не  умею, но  есть  человек, который  умеет.

      - Угнать  сто  лошадей   может   только   Азамат. –  сказал   Анзор,  назвав  имя  самого  легендарного  за  последнее  десятилетие  абрека.

      - Он  нас  и  поведёт.

      - Сам  Азамат? – переспросил  Анзор.

       Азамат  был  на  самом  деле  личностью  легендарной  и  о  его  подвигах

хорошо   были  осведомлены   не  только  простые   жители  горного  Кавказа, но  и  представители   властей, которые   уже  несколько  лет  безуспешно    пытались  поймать  его  с  помощью  полиции, жандармерии  и  армии.

       Впоследствии, Анзор   очень   удивился, узнав, что   Азамат   был  вовсе  не   Азаматом, а   правильно   именовался  Алексеем   и   что  именно  он  и  был  тем  самым  дезертиром, который  работал  на  Магомедова. Некоторые  люди  в  ауле  знали, что  Алексею  «забрили  голову»  и  отправили  служить  на  Кавказ  прямо  со   студенческой   скамьи  за  участие  в  революционной  деятельности  и  что  сам  Алексей  был  с  этим  в  корне  не  согласен.  

       Но  это  произошло  в   тринадцатом  году. Алексей-Азамат   честно  разделил  на  всех   вырученные  за   продажу   табуна   деньги  и  простив- шись, расстался  со  всеми  участниками  того  дерзкого  угона. Обратно  в  аул  он  не  вернулся. Все  понимали, что  ему  больше  туда  нельзя, потому   что  пристав  о  нём   что-то  знает. О  том, что  он   больше   никогда  не   вернётся, заранее   знал   Магомедов  и  был   очень   рад   этому, будто  у него  с  души  камень  свалился. По  крайней  мере, так  он  говорил  сам.

       Анзор  вспомнил, как  ещё  во  время  пути  в  часы  отдыха, его  молодые  земляки  с  интересом  расспрашивали  у  Алексея  о  том, кто  такие  революционеры  и  чего  они  хотят, а  при  этом   все, как  один, ругали  русские  законы, которые  часто  шли  в  разрез  с  законами  гор.

      - Законы  гор  ещё  никто  не  отменял! – говорили  они.

      - Это  самые   справедливые   законы! Это  законы   наших  предков, которые  здесь  были   столетиями, но  пришли   русские  и  их   запретили. Зачем?

Только  хуже  и   непонятнее  стало. Вот, например, из  нашего   аула  одного человека  русские  судили  своим  судом  и  отправили  на  каторгу  в Сибирь, а  у  него  сын  остался   маленький. Тот  человек  другого  человека  убил, который   тоже   жил   в   нашем   ауле.  Родственники    убитого   отомстить   не  могут. Что   им  от  того, что   тот  где-то  на   каторге? Они   недовольны! Где они  теперь  убийцу   найдут? Где эта  каторга? Где  эта Сибирь? Где  его  там искать? А   его   сын  из  дома  уже  десять  лет  носа  не  высовывает. Он  вырос  дома, потому  что   родственники   убитого   поклялись, что  если   он   со   двора   сделает   хотя   бы  один   шаг, то  они   его  сразу   пристрелят, а  дома   у   них   напротив   друг  друга   стоят. Не  будь  русских, и  этот  вопрос  уже  давно  бы  решился. Мы  не   против  русских,  но  зачем   нам   ваши  законы, ваши  суды  и  ваши  каторги?

       Странное   дело, но  в  то   время   многие  горские  народы  видели  в  революционерах   союзников   в   борьбе  за  восстановление   и  свободу  своих древних   законов. Не   зная   учения   Маркса, Энгельса  и  даже  не  зная, что  такое   пролетариат, они   принимали   революцию, как  простую  народно-освободительную   борьбу  с  царизмом   и   во   многом  симпатизировали  русским  революционерам, которых  к  тому  времени  уже  более  полувека  ссылали  на  Кавказ  в  армию  или  под  надзор  полиции.

       Приехав  обратно  в  свой  аул, Анзор  не  сказал  никому, где  он  был  и куда   ездил, хотя   это  ему   очень   хотелось   сделать. Он  чувствовал   себя  очень   большим   героем.  Единственному   человеку, которому  он   бы   мог  рассказать  обо  всём, был  его  родной   дед, который  и  сам  когда-то  в  молодости  ходил  с  абреками  до  Пятигорска, но  клятва  молчания  связывала  ему  язык. Полученные   от  Алексея   деньги  он  спрятал  в  тайник, рядом  с одним  из  горных   пастбищ, а   спустя   год, истратил  их  на  своё  воинское снаряжение  и  на  нового  молодого   вороного  коня, собираясь  в  армию  на  Первую  Мировую  войну.

       До   Москвы  они   доехали   быстро, а  дальше, до  Кумарино, оставалось всего   каких-нибудь   триста   вёрст  по  железной  дороге, но  этот  путь  они проделали  за  целых  две  недели  и  при  этом  они  нигде  не  задерживались  и   даже  очень   торопились. Виной  тому   было  отсутствие  паровозов, вагонов  для  гражданских  лиц  и  полное  отсутствие  расписания. Зато  на  юг  и

на   юго-восток, то-есть   совсем    в   другую   сторону  от  Кумарино, днём  и  ночью  двигались   составы  с   красноармейцами, набранными  из  рабочих  и крестьян  тех  губерний, которые  были  севернее  Москвы.

       С  одним  из  таких  красноармейцев-земляков   Ракитников   успел  даже немножко  поговорить  на  перроне.

      - Я   дьяконом  в  храме  был. Храм   закрыли, а  меня  на  фронт. Батюшку тоже  призвали. Он  в  соседнем  вагоне  едет. А  ещё  у  нас  учителя  бывшие есть, один  земский  пристав, гимназисты, несколько  бывших  городовых, актёры  из  театра, церковных  много, певчих,  люди  купеческого  звания  тоже  имеются.  – вздыхал  тот.

      - И  вы  все  поддерживаете  Ленина? – удивился  Ракитников.

      - Как  Вам  сказать? Мы  в  армию  не  по  своей  воле  пошли.

      - Привет  передавайте  Антону   Ивановичу! – усмехнувшись,  сказал   Ракитников, уходя  от  него.

      - Какому  Антону  Ивановичу?

      - Деникину!

      - Контра! – прокричал  ему  вслед  дьякон.

                                    *     *     *     *     *     *     *     *

       Село  Кумарино  находилось  в  стороне  от  железной  дороги  примерно  в  тридцати  верстах. Односельчане  встретили  демобилизовавшихся  солдат

согласно  своему  обычая, то-есть   праздновали  их  приход  до  тех  пор, пока  не  была   выпита   последняя  капля  самогона, из  имевшихся  в  селе, накопленных  ранее  запасов   этого  зелья. Гуляли  примерно  неделю, и  более точно   этот   срок   определить   было   нельзя. Ракитников, заранее  давший

самому   себе   слово   стараться  пить  как  можно  меньше, не  мог  сдержать его  и  каждое  утро  просыпался   ещё  пьяным  и  с  больной  головой. Анзор пил  и   рассказывал   о   себе  мало, хотя  очень  многие  желали  напоить  его  в  «усмерть»  и  узнать  о  нём, как  можно  больше.

      - Зачем   они   меня   всё   спрашивают? Для   чего? У  нас  в  горах  соседи друг  друга  столько  не  спрашивают. У  нас  это  не  принято!

      - А  у  нас  принято. – ответил  Ракитников.

       Анзор  в  этот  момент   думал  о  том, что  бы  он  сам  стал  отвечать  на  вопросы  своих    многочисленных  соседей  по  аулу, если  бы  они  были  та-

кими   же   любопытными   и   даже   навязчивыми, как   здесь,  после   своего  длительного   отсутствия   по   причине   угона   табуна   лошадей   с   берегов

Каспия. Ему   пришлось  бы   врать, но  соседи  там  были  другие  и  не  наво-

дили  его  на  этот  грех, да  и   какая   им  была  разница, куда  и  зачем  ездил  Анзор? Они  ничего  не  спрашивали. Наверно, им  тоже  было  интересно, но

всем   им  было   понятно, что   если   человеку   надо  что-то  нужное  сказать или  попросить  помощь, то  он  скажет  и  попросит, а  если  ему  не  надо, то  и  спрашивать  нельзя. К  этому  надо  добавить, что   в  ауле  все  работали  и

не  было  праздных  людей, которым  от  нечего  делать  хотелось  сунуть  нос

в  чужие  дела.

       Однако, Анзору  нравились  те  вопросы, которые  касались  его  родины.

Отвечая  на  них, он, словно, переносился  туда.

      - Горы  какие  у  нас? Облака  видишь? Высоко  они? Высоко! А  на  горе

стоишь, они  под  тобой   внизу  проплывают. Людей  хороших  у  нас  много. Если  на  одной  вершине  чихнёшь, то  с  другой  тебе  здоровья  пожелают.

      - А  море?

      - Море  тоже  большое. Небо  видишь? Море  большое, как  небо. Другого

берега  не  видно  даже  с  самых  больших  гор.

      - За  это  надо  выпить! – говорили  ему, протягивая  стакан  и  тем  самым

возвращая  Анзора  из  своих   воспоминаний  на  грешную  землю.

       Тоска  по  родине, по  родным  местам, по  горским   пейзажам, по  самим

горцам, по  своему   аулу   и   по  родным  людям  давно  уже  грызли  мозг  и  сердце  Анзора. В  Москве  он  чуть  было  не   сел  в  воинский  эшелон, ухо- дящий  в  южном  направлении, но  сдержался  и  не  сделал  этого.

      - Значит, у  вас  там  море  и  горы? А  чем  там  народ  кормится? Рыбой?

Вы  все  рыбу  ловите?

      - Нет! Мой   дом   не  на  самом  берегу  стоит. До  моря  мне   целый  день ехать  надо. Мы  в  горах  живём.

      - Горы – это  камни, а  где  у  вас  землица?

      - Земли  у  нас  мало, но  есть.

      - А  картошку  сажаете?

      - Сажаем, но  мало. Она  у  нас  очень  плохо  растёт. Мы  кукурузу  сажа-

ем. Кукуруза  хорошо  растёт.

      - Кукурузу? Гм?  А  хлеб  сажаете?

      - Пшеницу   сажаем.  Пшеница  у   нас  тоже   хорошо   растёт, но  для  неё места   много   надо, а  у  нас  его  нет. У  нас  овец  разводят, лошадей, коров,

коз, птицу. Деревьев  много  у  нас. Все  горы  в  деревьях. Орехов  много, яб-

лонь, груш, слив  всяких.

      - А  медведи  у  вас  есть?

      - У  нас  нет, но  где-то  есть. У  нас  волков  много  и  орлов.

      - Этого  добра  и  у  нас  хватает.

      - И  орлы  есть?

      - Есть! Увидишь  ещё. А  чем  ты  здесь  собираешься  заниматься?

      - Тем, чем  умею. Буду  овец  разводить.

      - Это, пожалуйста. У  нас  косогоров  и  оврагов  много. Землицы  мы  те-

бе  тоже  выделим, но  немного. Много  у  нас  нет. Овец  на  разживу  в  долг

дадим. Это  можно. Дом  у  нас  в  селе  есть  старый, заброшенный. Не  обес-

суть, нового  нет.

      - Мне  не  надо  нового. Я  здесь  недолго  пробуду. Год, два, а  потом  до-

мой  уеду. 

       Услышав  это, сельский   староста   чуть   было  не   сказал:  «Ну, и  слава  Богу», но  вовремя   сообразил, что  говорить  так  неприлично и  поэтому  за-

кончил  речь  тем, что  пообещал  также  помощь  своими   советами.

       На   том  и   порешили.  Анзору   выделили   много  оврагов  и  косогоров, непригодных   для   нормального   земледелия, а   также, заросший  бурьяном

огород  на   краю   села, рядом   с   которым   находилась  прогнившая   забро-

шенная  изба, рядом  с  которой  вскоре  появились  три  старые  овцы.

       На   большее   и   лучшее   Анзор  и  не  рассчитывал. В  его  родных  мес-

тах   люди  отнеслись   бы   к  чужаку   тоже   не  лучше, чем   здесь. Там  был  негласный   горский   закон, что  надо  всегда   держаться  в  жизни  на  плову

и  если   ты  откуда-то   только  что  вынырнул,  то  сначала  покажи   себя, не  тони   прося   помощи,  а  сопротивляйся   своей   бедности, своему  горю, бо-

рись, но  не  плачь, барахтайся, но  плыви.

      - Я  даю  тебе  трёх  овец. Отдашь  обратно  шесть. – сказал  староста.

       По   понятиям   самого   Анзора  и  старосты  села  это  была  очень  спра-

ведливая  сделка. Поглядев  на   всё  своё  имущество, Анзор  понял, что  это-

го  было  явно  недостаточно  для  начала  своего  нового   дела, и  вскоре  ос-

тавив  всех  трёх  овец  под  надзором  у   Ракитникова, утром  ушёл  из  села.

Ракитникову  он  сказал, что  пойдёт  в   город  и  попробует  найти  там  сво-

их  земляков, которые  могут  оказать  ему  помощь. Ракитников  в  это  пове-

рил, но  Анзор  сказал  ему  неправду, потому  что   Анзор  даже  не  мог  себе  представить, как  он  будет  стоять  перед  богатым  и  сытым  земляком, если

даже  в   городе   найдётся  такой, и  что  будет  просить  у  него  помощи, как  нищий. Какое  лицо  будет  у  него, и  как  будет  смотреть  на  него  земляк?

      - Э-э-э, шайтан! Пакость  какая! – вслух  произнёс  Анзор, ярко  вообразив

в   своей  голове  эту  сцену, когда  он  один   быстро  шёл  по  лесной  дороге,  удаляясь  от  Кумарино, и  уже  никто  не  мог  его   слышать.

       Анзор   не  только  не  хотел   искать  своих   земляков, которых  бы  он  в

этих   краях   навряд-ли  смог  найти, но  даже  не  хотел  случайной  встречи  с  ними. Чтобы  он  сказал  им? Он  даже  не  написал  домой, что  был  в

плену  и  что  теперь  он  свободен. Зачем   их   тревожить? Будет   время  и  он  приедет  сам. Он  понимал, что  мать  о  нём  думает  каждый  день  и  что

она  плачет  и  очень  ждёт  его. Об  этом  он  даже  написал  большое  стихот-

ворение,  ещё   находясь   в   Германии, и  как-то  прочитал   его  одному  рус-

скому  солдату. Тот  солдат  не  знал  родного  языка  Анзора  и  не  смог  правильно   оценить  услышанное. Единственное, что  он  тогда  спросил,  есть-ли  в  родном  языке  Анзора  гласные  буквы?

       Пешком   Анзор   пересёк   два   уезда. Передвигаться  он  старался   неза-

метно,  лесами, но   вдоль    железнодорожного   пути, чтобы  не  заблудиться

и   всё   же  быть   поближе   к   людям. С  одной  стороны, Анзору  не  нужны  были   свидетели   его  похода, а  с  другой, он  остерегался  волков, медведей

и   рысей, которых  было  много, по  словам   местных   жителей, в  этих  тём-

ных  и  дремучих  русских лесах. Теперь  его  поведение  стало  таким, каким  оно  было   в   тринадцатом   году, когда  ему  пришлось  пробираться  по  но-

чам   горными   козьими   тропами   над  пропастью  или   пересекать  по  дну  ущелья  какую-нибудь  бурную  каменистую  реку. Он  всегда  помнил  и  ни-

когда  не  сможет  забыть  то  время, когда  впереди  на  коне  ехал  в  бурке  и  папахе  Азамат, который  был  Алексеем, а   за   ним   ехали  все  остальные  и

как   потом  Алексей   разделил   отряд  и  Анзор   вместе  с  одним   молодым  кабардинцем  остался  в   ущелье  для  прикрытия, а  остальные  джигиты  по-

ехали  дальше.

      - Спрячьтесь  за  камнями! Вы  будете  сидеть  в   засаде  и  ждать  нас. За-

рядите   винтовки, но  стрелять   будете  только  по  моей   команде  и  по  лю-

дям  не  стрелять! Стреляйте  в  воздух! – приказал  Алексей.

       Прошло  три   часа   и   уже  начинало  светать, когда  Анзор  и  его  това-

рищ  услышали  приближающийся  грохот. Вскоре   на   вороном   коне  в  их

ущелье  влетел  молодой  черкес  из  их отряда, за  которым, словно  вливаясь    рекой  в  сухое  русло, гнался  большой  табун.

       Черкес   мчался   со   скоростью   урагана, направляя   коней  и  поравняв-

нявшись  с  Анзором, успел   прокричать   только  одно  слово:  «Асса»  и  тут

же, на  том   месте, где  он  только  что  проскакал, уже   мелькали  многочис-

ленные   головы,  гривы  и   спины  породистых  жеребцов  княжеского  табу-

на. За  табуном  следовали  остальные  товарищи  Анзора.

       Соскочив  со  своих  коней, они  тоже  спрятались  за  камни  и  когда  по-

явились  трое  преследователей, стрелявших  на  скаку  в  воздух, чтобы   слу-

чайно  не  попасть  в  удаляющийся   табун, Алексей  дал   команду  стрелять  в  воздух, и  это  сразу  же  остановило  преследователей. Посылая  проклятия  на  незнакомом  Анзору  языке, они  повернули  своих  коней  обратно  и  по- мчались  за  подмогой.  

       Понятно  было, что  нужно  срочно  уходить  из  этих  мест  и  уходить   как  можно   дальше  и   как  можно  быстрее  сбыть  этот  чужой  табун

с  рук  перекупщику, а  потом  никому  об  этом  никогда  не  рассказывать.

       Но  всё  это  было  в  прошлом.

       На  окраине  одного  из  сёл  Анзор  увидел, что  на  заднем  дворе  стоит  лошадь. Понаблюдав  за  ней  и  не  увидев   никого  рядом, он   вынул  кусок  хлеба, круто  посолил  его, и  зайдя  в  калитку, протянул  лошади. Потом  он

погладил  её  по  голове  и  уже  через  час  был  в  пяти  верстах  от  этого  се-

ла, быстро   удаляясь  от  него. Ему   повезло. Хозяева   обнаружили  пропажу

только  к  вечеру   и  при  этом  они  совсем  не  думали, что  их  лошадь  мог-

ли  украсть. Они  долго  кричали  друг  на  друга  указывая  на  открытую  ка-

литку   и, скорее   всего,  решили, что   лошадь   ушла   сама  и  сейчас  гуляет  где-нибудь  рядом  по  лесу  и  пошли  искать  её  там.

       Отойдя  от  этого  села  подальше  и  попав,  таким  образом,  в  соседний  уезд, Анзор   встретил   на  опушке  повозку, управляемую  старым  цыганом.

Вскоре  у  них   завязался   разговор, и   цыган  сам   предложил  Анзору  про-

дать  ему  лошадь.

      - Откуда  кобылу  взял? – спросил  цыган.

      - С  войны. Воевал  на  ней.

      - Ты? На  кобыле?

      - Сначала  был  конь, но  его  убили.

      - Ай,  не  верю, уважаемый?  Чтобы  джигит  и   на   кобыле?  Скажи   мне

честно, где  взял, а  то  я  из-за  неё  могу  в  большую  беду  попасть, а  это  и

для  тебя  может  плохо  кончиться. Скажи  мне  правду, старику.

      - Не  моя  эта  лошадь. Я  взял  её.

      - Где  взял? Говори, а  то  я  поеду  там  на  ней, и  сам  понимаешь?

      - Я  не  знаю, как  то  село  называется. Честно  говорю. Оно  далеко, там.-

- и  Анзор  указал  рукой  на  запад.

      Через   час  они   сторговались. Старик  дал  Анзору  пятнадцать  больших

флаконов  одеколона, которых  вёз  в  своей  повозке, три   куска  мыла  и  де-

сять  коробков  спичек.

      - Больше  нет! Всё  забрал. – божился  старик.

      - Но  этого  мало?

      - Не  хочешь, не  бери! Мне  твоя  ворованная  лошадь  не  нужна!

      - Ладно! Согласен!

       Старик   говорил   неправду. Он   хорошо  понимал, что  продать  эту  мо-

лодую   лошадь   можно  гораздо  дороже, но  для  этого  ему  надо  будет  по-

ехать  в  какую-нибудь  другую  губернию, что  он  уже  собирался  сделать.

       На  прощание   старик   причитал, что  очень  дорого   купил  кобылку, но

в   самом   конце   разговора   сказал, что  если  Анзор  опять  с  войны  приве-

дёт  лошадь, то  чтобы  нашёл  его  и  при  этом  научил, как  его  найти.

      - Ваши  толк  в  конях  знают. – сказал  старик.

      - Ваши  тоже  толк  в  конях  знают. – ответил  Анзор  и  они  разошлись.

       Трудно   сказать, повезло   дальше   Анзору   или   нет  с  продажей  всего  того, что  он   выменял  у  цыгана  за   лошадь? Придя  в  небольшой  городок,

который   находился   недалеко  от  Кумарино, он   встал  в   ряд  торговцев  и

выставил   перед   собой   один   флакон  одеколона, кусок   мыла   и  коробок

спичек. Спички  и  мыло  были  товаром  ходовым  и  быстро  закончились, а

с  одеколоном  произошла  очень  интересная  история.

       Мимо   Анзора   проходили   разные   люди, и  все  они  посматривали  на 

выставленный   на   продажу   флакон   одеколона. Потом   к   нему   подошёл

полноватый   крестьянин   с   молоденькой    розовощёкой   дочерью,  которая

смотрела  на  одеколон, не  отрывая  глаз.

      - Товар-то  у  тебя  ещё  царский? – спросил  крестьянин.

      - При  царе  делали. – ответил  Анзор.

      - Давненько  тут  такого  не  видывали.

      - Тятенька, купи! Сейчас  даже   в   Москве   такого   не   найдёшь! – шеп-

тала  в  ухо  отцу  дочь.

      - Сколько  просишь  за  него?

       Анзор  пожал  плечами. Он  действительно  не  знал  цены  даже  прибли-

зительно.

      - Овцу  за  флакон  даю, пойдёт? – предложил  крестьянин.

       Анзор  опять  пожал  плечами.

      - Хорошо, тогда  две, но  больше  не  дам!

      - Две, значит, две. Я  согласен. Веди  овец, одеколон  твой.

      - А  ещё  есть? – уже  спрашивала  другая  молодая  крестьянка.

      - Есть! Две  овцы  и  флакон  твой.

      - А  ещё  найдёшь?

      - Для  вас  найду. – говорил  Анзор  уже  третьим  покупателям.

       Эта  часть   губернии   издавна   была   известна   тем,  что  здесь   многие  разводили   овец,  и   цена   на   одно   животное   всегда  была  меньше, чем  в  других   местах. Помимо  овец  здесь   разводили  и  других  животных, в  том

числе  и   водоплавающих   птиц,  пух  и  перья   которых   покрывали   берега

небольших  рек  и  плыли   вниз  по  течению. Базары  и  ярмарки  в  то  время

ещё не  знали  такой  единицы  веса, как  килограмм   или «полкило», или  все   прочие   граммы,  потому  что   использовалась   совсем  другая  система  мер  в   розничной  торговле, существовавшая  в  виде  возов, мешков, бочек, ящи-

ков, вёдер  и   пудов. Например, в  урожайный   год   капуста, яблоки  и  огур-

цы  продавались  возами, а  местную  сливу  и  вишню  измеряли  вёдрами.

       Продав   девять   флаконов  одеколона, Анзор  выручил  за  них   восемь-

надцать  овец  и баранов, которых  пригнал  в  Кумарино. Оставшийся  товар, а   также   выменянный   за   мыло  и   спички  хлеб, он  тоже  принёс  в  свою    избу, а  удивлённому  Ракитникову, старосте  и  всем  любопытным  соседям  сказал, что  ему  помог  земляк, который  всё  это  дал  ему  в  долг.

       Через  неделю  Анзор  продал  оставшийся  одеколон  и  тем  самым  уве-

личил   поголовье   своего   стада   до   тридцати   голов. Наняв  для  присмот-

ра  за  ним  мальчишку, он  вскоре  отправился  в  свой   второй  разбойничий рейд, а   потом  в  третий  и  в  четвёртый. «Земляк»  здорового  помогал   Ан-

зору  и  тем  самым  вызывал   среди   кумаринцев  зависть  и  зло. Завидовать

стал  и  Ракитников. Его  дела  никак  не  могли  идти  так  хорошо, даже  при

наличии   целого  села   родственников  и   «зимиляков», как  произносил  это

слово  сам  Анзор.

       Как-то  раз   Ракитников   пришёл   к  Анзору  вечером  и  не  застал  того

дома. Сидя   на  крыльце, он  закурил   махорку  и  в  который  раз  задумался

о  том, что  его   мечтой   всегда  были  богатство  и  власть  и  что  даже  при   усиленном   труде, этого  он  добьётся   совсем  не  скоро. Он  вспомнил, как   будучи   военнопленным  в  Германии, их  из  лагеря  отправляли  на  поле-  водческие  работы  к  бюргерам  и  как  те  заставляли  их  работать  от  темна  до  темна  на  прополке  разных  овощных  культур. Один  раз  Ракитников  и  его  товарищи  пропалывали  морковное  поле, и  он  из-за  голода  решил   незаметно  от  надсмотрщика   съесть  одну  морковку, и  только  он  надку-

сил  её, как   получил  очень  болезненный  удар  по  ягодицам. Получилось  так, что  надсмотрщик  заметил  и  тихо  подойдя   сзади   к  согнутому  плен-  ному  протянул  его  по  заднему  месту   своим  хлыстиком, который  пред- 

ставлял   из   себя,  короткую   тонкую   стальную   струну  с   маленьким

металлическим  шариком  на  конце. Ракитников  сначала  даже  не  понял  боли, но  моча  уже  лилась  в  его  штаны.

      - Швайн! Русиш  швайн! – зло  выговаривал   немец, тряся   перед   лицом

Ракитникова  отобранной  морковью  и  указывая  на  мокрые  штаны. Ракит-

ников  к  тому  времени  уже  немного  понимал   немецкий   язык  и  слышал,

как   этот  старый   немец   делал  ему   нравоучение  о  том, что  нельзя  воро-

вать, что   нельзя   есть   грязную   морковь  прямо  из  земли, что  нельзя  мо-

читься  в  штаны  и  что  он  потратит  много   сил  и  времени, но  сделает   из

русской  свиньи  Ракитникова  человека.

       Отойдя  от  него  в  сторону  двух  немецких  солдат-конвоиров, которые  греясь  на  солнышке,  курили   весь  день, старый  немец  очень  возмущался  «дикими  русскими  свиньями». Идя  по  полю, он  делал  удивлённое  лицо  и  говорил, что  ему  не  жалко  моркови  и  что  если  бы  этот   русский   солдат   попросил  его, то  он  бы  не  стал  возражать, но  зачем  делать  это  тайно  и  есть  её  грязную, когда  нужно  её  сначала  вымыть. Конвоиры  в  это  время  смеялись.

       Странное  дело, но  потом  Ракитникову   самому  начало  хотеться  стать  таким   же  хозяином   и   ходить   важным  гусем  по  своему  полю  с  тонкой

струной   в  качестве   хлыстика  и  чтобы  его  приближения   боялись  те, кто

трудился  на  него, не  разгибая   спины, и  должен  был  выслушивать  всякое  его  недовольство, стоя  перед  ним  как  солдат  по  стойке  «смирно».

       Находясь   в   своих   воспоминаниях, Ракитников   не   заметил, что  уже совсем  стало  темно  и  что  со  стороны  лесной  дороги  к  нему, а   точнее  к  избушке, на  крыльце  которой  он  сидел, тихо  подъезжал  всадник. Это  был Анзор. К  седлу   у   него   был  привязан  мешок, в  котором  было  что-то  завернуто.

      - Здравствуй, Анзор! Что  это  у  тебя?

      - К  земляку  ездил. У  земляка  жена  и  дети  есть, а  у  меня  нет. Он  боиться, что  обыск  может  быть. Сейчас  время  такое. Просил  кое-что  сохранить. Только  никому  не  говори. Я  уеду  на  Кавказ, а  он  тебе  останется. Хорошая  вещь.

       Этим  «кое-что»  оказался   новый, ещё  в  масле, английский  ручной  пулемёт  с  полным   боекомплектом  и  его  появление  для  Ракитникова  стало настоящим  потрясением. 

      - Правильно, что  к  твоему  земляку  с  обыском  пожаловать  могут. Кого же  ещё  обыскивать? А  где  он  живёт?

      - Не  скажу! Зачем  тебе? Он – хороший  человек.

      - А  ещё  у  тебя  оружие  есть?

      - Есть! Револьвер  есть, но  об  этом  молчи! Понял?

      - Понял.

       Заканчивался   тысяча   девятьсот   двадцатый   год. Огромная  масса  безхозного  оружия  в  то  время   болталась  по  стране, но  в  основном  это  были   пистолеты   разных   систем. Пулемёты, хотя   и   не  были  редкостью, но пользовались  меньшим  спросом  у  населения.

      - Я   скоро  уеду. Красные   недавно  от  белых  Туапсе  освободили. В  газетах  написано.

       Известию, о  котором  говорил  Анзор, было  уже  несколько  месяцев.

      - Какое  Туапсе? Твою  родину?

      - Не  совсем  родину, но  рядом.

      - А  земляк  твой  тоже  поедет?

      - Не  знаю? Нет, наверное? Потом  поедет.

      - Ты  ему  много  должен?

      - Много.

       В  течение  следующего  полугодия  Ракитников  постоянно  справлялся у Анзора  о  его  земляке. Порою, вопросы   были  странными  и   неожиданными  и  кто-кто, а  Анзор  понимал, что  его  друг  что-то  заподозрил  и  ему становилось   всё  труднее   и  труднее  придумывать  разные  хитрости, скрывая  своего  придуманного  земляка. Анзор   понимал, что  Ракитников  скоро догадается, или   уже   догадался, но  делает  вид, что  верит  Анзору. На  вопрос, где   здесь   живёт  его  земляк, Анзор  ответил  уклончиво  и  тем  самым вызвал  первое  большое  недоверие.

       Анзор  понимал, что  приближался   тот  час, когда  он  должен  будет  навсегда  покинуть  Кумарино, как  это  сделал  когда-то  Азамат-Алексей  и  начал  распродавать   свои   вещи, меняя   их  на  золото, а   в   селе  говорил, что  не  может   жить  без  родных  гор  и  что  готовится  к  отъезду  домой.

       Мало  того, по  губернии  уже  во   всю  ходили   слухи  о  каком-то  дерз-

ком   конокраде, а  в  одном   месте  он  «засветился»  и  еле-еле  ушёл  от  погони, при  этом  чуть  было, не  застрелив  человека.

       Потом  Анзор  уехал. Провожал   его  до  железнодорожной   станции  только  Ракитников, который   потом  вернулся   вместе  с  конём  Анзора  и  говорил  в  селе, что  конь  был  ему   подарком  от  друга, с  которым  они  были  вместе  в  германском  плену. В  Кумарино  понимали  благородный  поступок  Анзора  и  к  тому  же, не  мог  же  он  ехать  в  поезде  с  конём?  

                                *     *     *     *     *     *     *     *

       С   тех   пор, как   уехал   на   свою   родину  Анзор, прошло  одиннадцать лет   и  вот   теперь, в  тысяча  девятьсот  тридцать  втором  году  к  Кумарину подъезжали   несколько   машин  с  вооружёнными  людьми. Встретив   перед   въездом   в   село  мужика, едущего  из  леса  на  санях, они  притормозили.

      - Эй, товарищ! Где  у  вас  тут  Ракитников  живёт?

      - Это  какой  Ракитников? Который  Шестов  или  Навозов? А  может  тот, который  Меньшов? У  нас  в  селе  Ракитниковых  пруд  пруди.

      - Анатолий  который. Который  кулак.

      - Это  вам  тогда  Вертинский  нужен.

      - Не  нужен  нам  никакой  Вертинский! Нам  Ракитников  нужен!

      - А  он   тоже   Ракитников. У  нас  Ракитниковых  много. Они  по  разному  прозываются. Вам  Вертинский  нужен. Он  рядом  с  храмом  живёт. Сами   увидите. Там  и  правление  рядом. Найдёте. У  него  у   одного  на   селе  крыша  железная. Больше  ни  у  кого  во  всей  округе  нет.   

      - Ну  и  на  том  спасибо! – сказали   ему   из  машины  и  поехали  дальше.

       Войдя  в  правление  колхоза, Чистов  пожал  руку  председателю  и  стал  спрашивать  его  о  кулаке  Ракитникове  и  о  сложившейся  ситуации. В  это время  в  правление   зашло  большинство  из  приехавших  в  село  сотрудников  ОГПУ  и   милиции, чтобы  погреться   с  дороги. В  их  числе  были  также  вор  Мовша  Шавкин  и  молоденький  стажёр   следователя  милиции, который  зорко  следил  за  своим  «подопечным». 

      - Выселять  его  хотели. – начал  председатель.

       Вскоре  выяснилось, что  Ракитникова-Вертинского  раскулачивали  уже четыре  раза  и  в  последний  раз  обрезали  ему  землю  по  самые  окна.

      - А  какой  человек  он? – спросил  Чистов.

      - Какой? Хоть  и   брат  он   мне   двоюродный, но  скажу   честно! Плохой он  человек! Сволочь  и   мироед!  Единоличник,  одним   словом! Не  наш  он человек. Кулак!

       Потом   председатель  и  парторг  сельской  ячейки, который  тоже  подошёл  к   тому   времени,  рассказали   вкратце   биографию   Ракитникова, что  родился   он  в  этом   селе,  воевал   в   Первую  Мировую  войну, был  в  германском  плену, потом  служил  на  границе, а  приехав  домой  из  кожи  лез,

но  работал   как   вол   и  особенно  разбогател  в  период  НЭПа, когда  главным  лозунгом  стали  слова: «Были  бы  деньги, а  икра  найдётся».

      - Хитрый  он  мужик! Верчёный  какой-то? Его  поэтому  так  и  прозвали Вертинским. Появился   он  у   нас   после   службы  в  армии  в  конце  девятнадцатого   года. Списан   по  контузии. Приехал  он   не  один, а   с  каким-то казбеком, с   которым   вместе   в  плену  был. Я  не  помню, как  того  звали,

но  народ  его  окрестил  Казбеком. Казбек  не  долго  прожил  у  нас  и  когда Гражданская  закончилась, уехал  к  себе. Больше  мы  его  не  видели. Ракитникову,  как   другу, он   своего   коня  оставил. Хороший  конь! Сейчас  он  в собственности  колхоза.

      - А  откуда  у  Казбека  был  конь?

      - Купил  где-то? Он  в  наших  краях  земляка  встретил. Тот  ему  помогал на  первых  порах. Богатый  был  у  него  земляк.

      - А  где  он  сейчас? – спросил  Чистов.

      - Мы  никогда   никто   не   видели   его   и   даже   тогда  не  знали, где  он  живёт. Ракитников, наверное, знает? Он один  больше  всех  с  этим, как  его?

      - С  Казбеком? – подсказал  Чистов.

      - Не   Казбеком   того  звали. Сейчас, что-то   вертится   в  голове? Как  же  его  звали-то? Нерусское   имя. Вспомнил! Анзором   его   звали, а   не  Казбеком. Точно, Анзором  звали! Богател  этот  Анзор  не  по  дням, а  по  часам  и при  этом   всё   время  у  своего   земляка  пропадал. Люди  против  него  уже зубы  точить  стали  и  вроде  хотели  поджечь  его  избу, но  он  уехал.

      - А  Ракитников?

      - Ракитников  потом  вламывал  и  в  хвост  и  в  гриву, разбогател.

       Чистов  закурил  папиросу  и, вздохнув, сказал:

      - Не   умеем   мы   вовремя   разглядеть  людей. У  нас  по  волости  основная  масса  раскулаченных  из  тех, кто  в  Гражданскую  за  нас  воевал, шашкой  белогвардейцев  рубил, в  будёновских   частях  служил. Что  же  это  получается? Взять  того  же   Ракитникова? Ведь   из  бедных, в   плену  был, на границе   молодую   советскую  республику  защищал, контужен  даже  и  потом  пошёл   против   нашей  власти? Как  это  понять? Где  недоглядели? Получается, что  все  они   не  за   революцию   воевали, а  за  свой  частнособственнический   мелкобуржуазный  интерес. За  землю  свою  личную  воевали? Или  мы   здесь  имеем  определённый  демарш  в  идеологии  и  в   политике? Нарезали  Россию  лоскутами, и  каждый  зарылся  в  свой  надел, как  барсук.

      - У  Анатолия  Ракитникова  надел  был  большой. Он   землю  скупал. Работников  много  имел. Почитай  половина  села  на  него  работала.

      - Вот  до  чего  дошло! Не  разглядели  человека  вовремя.

      - Но  работал  он  здорово. Ничего  не  попишешь?

      - А   другие   не  работали   что-ли? Ракитников  что, по  три  урожая  снимал? У  всех  зима, а  него  что, Африка  тут  была?

      - Нет, не  Африка.

      - Тогда  что? Чем   он   лучше   других? Чем   был   лучше  других  Осипов  из  Маланьина?

      - А   тем, что   работали   они   лучше  других. – произнёс   один   пожилой 

крестьянин. 

      - Нет, не  может  такого  быть! – опять  встрял  в  разговор  Чистов  и  продолжил: - Про  Осипова   я  больше   всех   вас  знаю. Не  всё  так  просто, как вам  кажется! Он  на  войне  не  только  воевал, но  и  золотишком  разживался. С  него  у  Осипова   всё  и  началось, а  вы  думали? Без  первоначального капитала, без  хитрости,  без  подлости  не  разбогатеешь.

      - «Трудом  праведным  не  построишь  палат  каменных».

      - Да-а. – протянул   начальник   милиции, глядя  на  председателя  колхоза и на Чистова.

      - Ну, а  теперь  перейдём  ближе  к  делу. Сколько  у   Ракитникова  в   доме  человек? Есть-ли  пособники? Как  они  вооружены?

      - Жил  он  очень  обособленно. Почти  ни  с  кем  даже  не  здоровался.

      - Я  не  об  этом.

      - Вроде  он  сейчас  один. Семьи  его  уже  пять  дней  никто  не  видел.

      - Так  «вроде»  или  «один»?

      - Не  знаем?  Жены  и  детей  не  слышно. Наверно,  он  их  куда-то  отправил, а  сам  во  двор  без  пулемёта  не  выходит  и  второй  день  пьяный. Грозился  убить  любого. Говорит, что  ему  надоело  бояться.

      - А  может, его  ещё  подпоить  и  когда  уснёт, то  связать?

      - Хорошее  дело! Так  и  сделаем! – быстро  согласился  Чистов.

      - Ракитников  на  это  не   пойдёт. Он  пить  умеет.  Я  никогда   не  видел, чтобы  он  пил,  как  все  люди. Выпьет   маленько  и   всё. Ни  разу  не  видел  его  сильно  пьяным.

      - А  всё  же   попробуем? Надо  же   с  ним  сначала  поговорить, разузнать обстановку  дома. Кто  пойдёт?

      - Если   только  для   этого,  то  многие   пойдут, но   ведь  он   не   впустит  никого. Он  если  слово  дал, то  его  сдержит. Он  такой!

      - Он  уже  стрелял  по  людям?

      - Нет! Пугал  только! Пока  не  стрелял.

      - Попробую   сам   с  ним  потолковать, а  там, видно  будет? – сказав  это, Чистов  устремился  к  выходу  и  вместе  с  ним  вышли  все  остальные.

      - А  если  он  застрелит  вас? – спросил  кто-то.

      - Меня  может, но  нас  нет! Мы  столько  вынесли, что  давно  стали  бессмертны.

       Однако  разговор  у  Чистова  с  Ракитниковым  не  получился.

      - Прежде, чем  умереть, я  вас  постреляю, а  потом  дом  сожгу!

      - Ну, ты! Потише! Ты  в  кого  стрелять  собрался? Во  власть  народа?

      - В  вашу  власть!

      - Эй,  Анатолий!  Хватит  тут  цирк  устраивать!  Давай  по  хорошему  поговорим?

      - Не  о  чем  мне  с  тобой  больше  говорить!

      - Анатолий! Нас  много  и  мы  всё  равно  своего  добьёмся.

      - Меня  тогда  уже  не  будет!

      - Неужели  ты  хочешь  в  земле  лежать?

      - Не  хочу, но  придётся.

      - Ну  и  дурак! Люди  жить  будут, а  ты  в  землю  ляжешь? Зачем?

      - Я  и  всех  вас  с  собой  положу! У  меня  пулемёт.

      - А  у  нас  гранаты. Одну  в  окно  кинем  и  поминай, как  звали.

       Эти  слова  испугали  парторга, и  он  шепнул  в  ухо  Чистову, что  гранатой   пользоваться  нежелательно, потому  что  дом  Ракитникова  планировали   выделить  под  правление, а   правление  отдать  одному  из  местных  активистов.

      - Сам  знаю, что  гранатой  нельзя. – огрызнулся   Чистов, не   зная  о  планах  на  дом  местных  коммунистов.

      - Подумай, а   мы  пока  подождём! – предложил  он   Ракитникову   и  пошёл  обратно  в  правление. За  ним  пошла  вся  толпа  и  Шавкин  с  ними.

       В  это  время  Мовша  Шавкин  думал  о  том, как  бы  ему  сбежать, но  в такой   мороз   и   в  этом   селе  о  побеге  из-под  зоркого  глаза  бдительного стажёра  бежать   не  представлялось   возможным. Нужно   было  срочно  искать   выход. Зная, что  чекист   товарищ  Чистов   является   самым   главным начальником   и  что   вся   вместе   взятая   милиция  ему  в  подмётки  не  годится, он   решил   держаться   поближе   к  нему  и  по  возможности  оказать тому   какую-нибудь   услугу, чтобы   понравиться   и   привлечь   к   себе  его внимание.

       Чистов  быстро  ходил  из  угла  в  угол   правления. В  это  время  ему  со  всех   сторон  давали   всевозможные  советы, которые  не  имели  совсем  ни-какой   полезной   ценности.  Шутка-ли, посылать   своих   людей  под  пули?

Сам  он   не  боялся   смерти  и   даже  не  верил  в  свою  смерть, но  если  погибнет  хотя  бы  один  из  его  сотрудников  или  один  из   милиционеров, то как  потом  он  будет  разговаривать  со  своим  начальством  или  смотреть  в глаза  родственникам  погибших?

       Чистов  опять  вышел  на  улицу  и  пошёл  к   дому   Ракитникова, чтобы снова   попытаться   выманить   его  от  туда, а   ещё   лучше   уговорить   того сложить  оружие  и  сдаться  на  милость  властей. Около  получаса  он  делал попытки  наладить  контакт  с  Ракитниковым,  но  все  его  аргументы  и  доводы  встречали  полное  непонимание  в  лучшем  случае  или  вообще, даже воспринимались   тем  с явной агрессией. Чистов  уже  начал  склоняться  в  сторону   подготовки   штурма   кулацкого   дома, как  в   эту  минуту  к  нему подбежал   Шавкин, которого   здесь   никто  не  знал   и  при  этом  он  что-то  стал  нашёптывать  ему  в  ухо. Чистов  сначала  не  сразу  понял, о  чём  идёт  речь, но  быстро   сообразил   и, отогнав  от  себя   Шавкина, снова  обратился к, засевшему  в  доме  Ракитникову :

      - Эй! Гражданин  Ракитников! Штурмовать  тебя  будем! Можем  оба  погибнуть? Открой  мне  перед  смертью  тайну?

      - Какую  ещё  тайну? – послышался  пьяный  голос  хозяина.

      - Ты  где  закопал  труп  Анзора?

       Воцарилась   гробовая   тишина. Потом   дверь  дома  открылась  и  на  её  пороге  все  увидели   самого  Ракитникова  с  пулемётом  в  руках. Глядя  себе  под  ноги, и  не  глядя  на  людей, он  отбросил  пулемёт  в  снег  и  сказал:

      - Сдаюсь! Твоя  взяла, начальник! Не  зря  ты  в  органах  служишь.

       Когда   Ракитникова   везли  в  город, то  он  иногда   тихо  повторял  сам  себе  под  нос:

      - Я  не   понял, о  чём   мне   прошептал   перед  смертью  Анзор? Умирая,

он  глядел  на   меня,  а  шептал  о  каком-то   Магомедове   и  о  том,  что  он  теперь  знает, куда  уехал   какой-то  Азамат?

       С  этого  дня  жизнь  Шавкина  круто  изменилась. Чистов  сам  взял   над ним   опеку. Шавкин   получил   другую   фамилию,  и  даже  имя. Теперь  его звали  Правдолюбовым  Михаилом.

                                             *    *    *    *    *    *    *    *

       Через  десять  лет  Правдолюбов  жил  уже  совсем  в  другом  городе, где теперь  сам  работал  следователем  и  считался  очень  перспективным  молодым сотрудником органов. Шёл  тысяча  девятьсот  сорок  второй  год. Страна  жила  только  войной  и  пока  ещё  до  победы  было  далеко. Враги  народа  всех  видов, вредители, саботажники  и  прочие  недруги  советской  власти  активизировались,  ожидая, что  вскоре, фашистская   Германия  по-   кончит  с  большевистской    Россией  и   уничтожит   первое  в  мире   госу-  дарство   рабочих  и  крестьян  с  его  партийной   диктатурой  и  что  тогда  для  них  наступит   некая   «свобода». Когда  основная   масса   советских

людей  напрягала  все  свои  силы  в  борьбе  с  лютым  врагом, нашлось  много  и  таких, которые  ждали  прихода  немцев  и  нашёптывали  своим  жёнам и  единомышленникам   о   скором  наступлении  добрых  старых  времён, которые  они  связывали, в   основном,  с  возобновлением  свободной   коммерции. К  ним  можно  было  добавить  ещё  и  тех, которым   не   терпелось  начать   мстить  советской  власти  за  утраченное  после  Октябрьской  революции   своё   социальное  положение  и  за  годы  унижений  при  большевиках.      

       В  один  из  осенних  вечеров  в   кабинет  к  Правдолюбову  постучались. На  пороге  появился  совсем  молодой  человек, почти  мальчишка, одетый  в ватник  и  мявший  в  руках  свою  серую  кепку.

      - Ты  кто? – спросил  его  Правдолюбов.

      - Меня  к  Вам  направили.

      - Кто   направил?  Зачем   направил? Да  ты  проходи, присаживайся! Чего ты  там  стоишь? Комсомолец?

      - Да, комсомолец! – скромно   присев  перед  следователем,  произнёс  молодой  человек.

       Правдолюбову  всегда  нравилось  беседовать  с  такими  «желторотыми» юнцами  и  к   тому   же,  этот   юноша, своей   скромностью, сразу  стал  ему симпатичен.

      - Ну? Кто  ты  и  для  чего  ко  мне  пришёл?

      - Меня  к  Вам  прислал  наш  трудовой  коллектив  с  ходатайством. Если надо, то  мы  напишем  письмо, то-есть  напишем  в  письменной  форме… .

      - Подожди! Сначала  скажи, кто  ты  такой? Где  работаешь? Что  за  трудовой  коллектив  и  что  вы  все  хотите?

      - Я – Морозов.  Работаю   на   заводе   имени   Ильича.  Два  месяца  назад  меня  поставили  на  должность  начальника  механосборочного  цеха. Мужиков  сейчас  нет. На  заводе  одни  бабы, старики  и  подростки.

      - А  тебе  сколько  лет?

      - Семнадцать, но  я   справляюсь.  Кручусь, как   белка   в  колесе. Мы  для  Родины, для  победы  работаем.

      - Молодец! Продолжай!

      - Ремонтников  у  нас  в   цеху   знающих  мало, а  станки  без  ремонта  не могут. Работы   много, планы  огромные, станки  ломаются, а  грамотных  рабочих, чтобы  чинить  их  всё  меньше  и  меньше.

      - У  вас  же  «бронь»  есть?

      - Так  то  оно  так, но …

      - Что  «но»?

       Морозов   замялся, потому  что  не  знал,  как   сказать   следователю, что  «бронь», о  которой   тот  напомнил,  дали   совсем  не  тем   людям, которые  были  нужны  производству, но  промолчал.

      - Продолжай! Время  идёт! Говори  дальше!

      - Меня   вот   по  какому   делу   прислали. У  нас  в  цеху  очень  хороший рабочий  был. Станки   знал, как   свои   пять   пальцев  и  человеком   он  был очень  хорошим. Старик. Ему  за  шестьдесят   лет. Его  два  дня   назад  ваши арестовали.

      - Не  «ваши», а  наши!

      - Да, да, конечно, наши! – поправился  Морозов.

       Правдолюбов  уже  давно  понял  о   ком   идёт  речь, как  только  прозвучало  наименование  завода, но  не  стал  перебивать  посетителя, желая   послушать  его  дальше.

      - Мы  не  понимаем,  за  что  его  арестовали? Он  рабочий  до  мозга   костей, в  Гражданскую  воевал  в  Красной  Армии, ранения  имеет. Самый  своский  рабочий  в  цеху. Работает  на  заводе  двадцать  лет. Петров  его  фамилия, а  зовут  Николаем  Терентьевичем. Трудно  нашему  цеху  без  него.

      - А  с  кем  он, этот  ваш  Петров, общался?

      - Со  всеми  общался, а  как  же! У  него для  всех  доброе  слово  имелось,  и  в  помощи  никогда  не  отказывал. Очень  хороший  старик!

      - Значит,  ты  и  весь   ваш   трудовой  коллектив  считаете, что  мы  ошиблись, и  арестовали  просто  так  хорошего  человека? Только  честно  говори!

      - За   весь  трудовой   коллектив  цеха  ручаться  не  могу, но  сам  считаю, что  вы  ошиблись!

      - Молодец!  Хвалю   за   правду! Я  люблю  правду  и   фамилия  у   меня,  поэтому, такая. Но  всё  же, говорю  тебе, что  мы  ошибиться  не  можем.

      - У  всех  может  быть  допущен  брак!

      - Ладно! У   всех   может, а  у   нас  нет. Давай   спорить? Вот  скажи   мне, этот  ваш  Петров на  доске  почёта  завода  когда-нибудь  висел? Не  знаешь? А  я   тебе   скажу, что  фотография  его  не  висела  нигде, хотя  была  у  него такая   возможность  и   не   раз. В   заводе   посчитали   его  отказ  за  личную скромность, но  это   совсем  не  так.  Не  разглядели  в   нём   матёрого  врага советской   власти. А   где   семья  у   него? Почему  нет   жены  и  детей, хотя  это  только  косвенный  факт? Не  знаешь?

      - Нет! Не  знаю, не  интересовался. Я  на  заводе  год  работаю, а  не  двадцать  лет.

      - Хорошо! А  другие? Ваш  Петров  не  троцкист  и  не  оппозиционер, конечно  и  на   митингах  он  не  выступал  и  никого  никуда  не  призывал, но  он  всегда  был  врагом  нашей  власти. Лютым  и  ярым  врагом  для  нас.

      Сказав   это,  Правдолюбов   покопался   в  ящике   письменного  стола  и  достал  оттуда  фотографию, которую  положил  перед  Морозовым.

      - Кто  это? – спросил  он. – Не  знаешь?

       На  Морозова  с  фотографии  смотрел  Николай  Терентьевич  Петров, но

на  ней  он  был  значительно  моложе  и  почему-то был  одет  в  офицерскую  форму  с  погонами, а  в  глазах  у  него  было  что-то  чужое  и  незнакомое.

      - Кто  это? – спросил  следователь.

      - Не  знаю? – удивлённо  протянул  Морозов.

      - Правильно! Это  я   показываю  тебе, чтобы  ты  рассказал  своему  трудовому   коллективу  и   впредь  знал, что  мы  ошибаться  не  можем.

      - А  кто  это? – кивнув  на  фото, спросил  Морозов.

      - Это  жандармский  ротмистр  Лурицкий  Альберт  Михайлович  в  тысяча  девятьсот  тринадцатом  году. Нашли  у  вашего  Петрова  под  половицей во  время  обыска. Слышал  ты  о  таком  генерале  Шкуро?

      - Слышал, а  как  же!

      - В  девятнадцатом  году  Лурицкий  у  него  в   контрразведке  работал  и дослужился   до  подполковника. Там   он   и  состряпал   себе  документы  на имя   некоего   Петрова  Николая  Терентьевича   и  в   двадцать  втором  году    тихо  и   незаметно   устроился   рабочим  на  ваш  завод  приехав  с  юга  России   сюда, к  нам. И  семья  у   него  есть, но  не  здесь, а  в  Париже  и  сын  у него  есть, и   этот   сын   сейчас   против  нас  воюет  и,  по  сложившейся  семейной   традиции, опять  у  того  же   Шкуро. Как  тебе  это  нравиться? Нет никакого  Николая  Терентьевича  и   не  было   никогда. Неужто, мы  в  такое время   можем   доверить   ремонт   наших  станков  этому  белогвардейскому карателю? Как  ты  думаешь?

      - Нет, не  можем! А  сам-то  он  признался?

      - Сразу, а  куда  ему  деться?

      - Кто  бы  мог  подумать?  А  как  Вы  его  вычислили?

      - Головой  и  с  помощью  одного  диверсанта  с  той  стороны. Сын  ему привет  передать  хотел. Глуповат  его  сынуля.

      - Чудеса!  Внешне  Терентич  никак  не  напоминал  врага  народа?

      - Внешне?

      - Да, внешне!

      - А  как, по  твоему, должен  выглядеть  враг  народа?

      - Ну, как? Обычно! Но  не  в  ватнике  же? Враг  должен  быть  на  вид  солидным, упитанным,  в  хорошем  костюме,  при  галстуке, в  шляпе, в  очках  или  в  пенсне…

       Последнее  слово  Морозов   не  успел  произнести  до  конца. Кулак  следователя  обрушился  на  его  правую  скулу.

      - Что  это  Вы? – удивился  Морозов.

      - Ты  понял, что  сказал? – дыша  ему  в  лицо, спросил  следователь.

      - Нет. – протянул   ничего  не  понимающий  Морозов  и  тут  же  получил второй  удар, но  уже  по  другой  скуле.

      - Понял? – повторил  свой  вопрос  следователь.

      - Понял. – тихо  произнёс  Морозов, хотя  он   ровным   счётом  ничего  не понимал.

      - Больше   об   этом   никому   не   говори! Я  тоже  не  скажу. Пошёл  вон отсюда! – зло  проговорил  Правдолюбов, подписывая  пропуск  на  выход.

       Спустившись  вниз  по  лестнице, ещё  ничего не  понимавший  Морозов, увидел  в  фойе  портрет  Лаврентия  Павловича  Берии, который  имел  большое   сходство   с  тем  описанием  врага  народа, что  он   только  что  сделал в  кабинете  у  Правдолюбова, и  поэтому, выходя  на  улицу, он  тихо  сказал  дежурному  «спасибо».

       Проходя   мимо  одного  из  домов,  он   услышал  детский  голосок, который  старательно  выводил  слова   известной  в  ту  пору  детскую  песенки:

      - Я  маленькая  девочка,

        Играю  и  пою.

        Я  Сталина  не  видела,

        Но  я  его  люблю!

       На   землю   тихо  падал   первый  снег. Он  вспомнил, как  учась  в  младших   классах, хотел   написать  и  отправить  письмо  Сталину. Как  находясь  дома  один, он  выводил  чернилами: «Здравствуйте, товарищ Сталин! Пишет  Вам  ученик  пятого  «Б»  класса   Морозов  Дима. Вчера  я  был   в  кино, где видел  хороший  фильм  с  Вашим  участием…».

       Далее  письмо  стало  получаться  совсем  не так, как  оно  задумывалось. Наделав  множество  ошибок, он  тогда  порвал  его  и  выбросил  в  мусор.

       В  то  время,  ему   очень   хотелось  быть  не  лётчиком  и  не  танкистом, а   ловить   шпионов   и   диверсантов  и  это   желание   оставалось  в  нём  до  сего  дня, но  теперь  он  понимал, что  совсем  не  подходит  для  этой  роли. Правдолюбов  был   каким-то  другим.  В   нём   было  что-то  отпугивающее.  Но  что? Чекист? Нет! Морозов   не  мог  знать   биографию  следователя.                   

                                                                               10  ноября  2011г.  

Добавить комментарий


Защитный код
Обновить

Комментарии  

0 # анастасия 29.09.2014 04:43
:-) спасибо.андрей. по моему хорошо написано ярко.образно .сочно.сегодня ночью читала галину щербакову."прич уда жизни"так вот.ваша "чимбура"тоже этого ряда...ваши герои то же причуды жизни как и герои из повести щербаковой "ей во вред живущая" новых работ
Ответить | Ответить с цитатой | Цитировать